Год 1984. Лже-Пушкин против группы Saxon.

Ровесники, а также и сограждане постарше должны помнить, что при большевиках в каждом советском учебном институте существовало такое материальное понятие, как Кабинет марксизма-ленинизма. То есть всякий студент мог в часы работы оного Кабинета придти туда и приобщиться к трудам классиков этого самого марксизма-ленинизма, а также и ко всей такой прочей литературе. Не знаю уж, захаживал туда кто или нет – все эти труды имелись и в общеинститутских библиотеках.

Существовал такой Кабинет и в родном МИЭТе, и у кабинета имелся, понятно, заведующий. «Заведующий Кабинетом марксизма-ленинизма» – это звучит гордо! У нас таким заведующим был чувак лет 27 от роду, похожий на Пушкина, и кличка у него была соответствующая, но я буду называть его здесь «лже-Пушкин».

Лже-Пушкин был понаехавшим откуда-то там, и окончил вовсе не какое-то идеологическое учебное заведение, а всё тот же МИЭТ. Как часто бывало с понаехавшими, чувак просто ухитрился выгодно жениться на дочке тот ли какого-то МИЭТовского начальника, то ли начальника городского или промышленного значения – подробностей не помню, да они меня никогда и не интересовали. Главное было то, что лже-Пушкин изображал из себя гиперидейного деятеля, всё набегал, зазывал на какие-то идеологические конференции, субботники и всё такое прочее. Зла на него никто не таил – было видно, что парень-то он не злой и не вредный, просто на такой должности находится.

Но в феврале 1984 года лже-Пушкин лихо сел в лужу.

Посадка в лужу имела форму контрпропагандистской лекции о вреде рок-музыки, столь нередкой по тем временам. Ну что согнали товарищей с нашего потока, кого могли отловить, в этот самый Кабинет марксизма-ленинизма, и лже-Пушкин попытался лихо задвинуть речь.

Речь у него, что немного предсказуемо, получилась недлинная, я же во время нее рисовал, как обычно, какие-то загогулины и чертей в тетрадочке.


Помню из той речи аж целых три положения:

• В мире сейчас всё непросто, а очень даже сложно (стандартный заход для таких речей), поэтому на советскую молодежь пытаются дурно влиять и т.д. и т.п.

• Английская группа Saxon – фашисты! Они называются так, и у них на логотипе (лже-Пушкин термина не знал, не помню уж, как он вывернулся) изображены топоры!

• Очень вредной является также отечественная группа «НИИ Косметики»! Вот посмотрите, их лидер говорит в интервью, которое он дал «Голосу Америки» (??? – на самом деле это наверняка было «интервью» для какого-нибудь самиздатовского ГБшного творения типа «журнала» «Ухо») о том, что он любит пить водку, наряжаться в женскую одежду и заниматься сексом!

Более ничего не помню, да и повторюсь, недолго сия «лекция» продолжалась – хорошо если 20 минут, а то и менее.

В последующие времена, по словам моей покойной матери, работавшей тогда в МИЭТе, лже-Пушкин стал горячим борцом за всё хорошее против всего плохого и большим активистом Перестройки. «Немного предсказуемо». Что с ним стало дальше – я не знаю и никогда не интересовался.


История о «фашистской группе с топорами» была рассказана в октябре 2006 года лично Биффу Байфорду и его парням во время последнего приезда Saxon в Москву и вызвала много веселья.

А в декабре 1986 года пьеса Saxon «Princess Of The Night» (1981) оказалась исторически первым хэви-металлическим произведением, прозвучавшим на волнах Всесоюзного радио. Ту программу, название коей не помню и которая не имела продолжения, вёл Раймонд Паулс собственной персоной.

Год 1984. Лже-Пушкин против группы Saxon. | Говорит Всеволод Баронин

Ровесники, а также и сограждане постарше должны помнить, что при большевиках в каждом советском учебном институте существовало такое материальное понятие, как Кабинет марксизма-ленинизма. То есть всякий студент мог в часы работы оного Кабинета придти туда и приобщиться к трудам классиков этого самого марксизма-ленинизма, а также и ко всей такой прочей литературе. Не знаю уж, захаживал туда кто или нет – все эти труды имелись и в общеинститутских библиотеках.

Существовал такой Кабинет и в родном МИЭТе, и у кабинета имелся, понятно, заведующий. «Заведующий Кабинетом марксизма-ленинизма» – это звучит гордо! У нас таким заведующим был чувак лет 27 от роду, похожий на Пушкина, и кличка у него была соответствующая, но я буду называть его здесь «лже-Пушкин».

Лже-Пушкин был понаехавшим откуда-то там, и окончил вовсе не какое-то идеологическое учебное заведение, а всё тот же МИЭТ. Как часто бывало с понаехавшими, чувак просто ухитрился выгодно жениться на дочке тот ли какого-то МИЭТовского начальника, то ли начальника городского или промышленного значения – подробностей не помню, да они меня никогда и не интересовали. Главное было то, что лже-Пушкин изображал из себя гиперидейного деятеля, всё набегал, зазывал на какие-то идеологические конференции, субботники и всё такое прочее. Зла на него никто не таил – было видно, что парень-то он не злой и не вредный, просто на такой должности находится.

Но в феврале 1984 года лже-Пушкин лихо сел в лужу.

Посадка в лужу имела форму контрпропагандистской лекции о вреде рок-музыки, столь нередкой по тем временам. Ну что согнали товарищей с нашего потока, кого могли отловить, в этот самый Кабинет марксизма-ленинизма, и лже-Пушкин попытался лихо задвинуть речь.

Речь у него, что немного предсказуемо, получилась недлинная, я же во время нее рисовал, как обычно, какие-то загогулины и чертей в тетрадочке.

Группа Saxon, промо-фото 1985 или 1986 года.

Группа Saxon, промо-фото 1985 или 1986 года.

Помню из той речи аж целых три положения:

В мире сейчас всё непросто, а очень даже сложно (стандартный заход для таких речей), поэтому на советскую молодежь пытаются дурно влиять и т.д. и т.п.

Английская группа Saxon – фашисты! Они называются так, и у них на логотипе (лже-Пушкин термина не знал, не помню уж, как он вывернулся) изображены топоры!

Очень вредной является также отечественная группа «НИИ Косметики»! Вот посмотрите, их лидер говорит в интервью, которое он дал «Голосу Америки» (??? – на самом деле это наверняка было «интервью» для какого-нибудь самиздатовского ГБшного творения типа «журнала» «Ухо») о том, что он любит пить водку, наряжаться в женскую одежду и заниматься сексом!

Более ничего не помню, да и повторюсь, недолго сия «лекция» продолжалась – хорошо если 20 минут, а то и менее.

В последующие времена, по словам моей покойной матери, работавшей тогда в МИЭТе, лже-Пушкин стал горячим борцом за всё хорошее против всего плохого и большим активистом Перестройки. «Немного предсказуемо». Что с ним стало дальше – я не знаю и никогда не интересовался.

Опасный логотип!

Опасный логотип!

История о «фашистской группе с топорами» была рассказана в октябре 2006 года лично Биффу Байфорду и его парням во время последнего приезда Saxon в Москву и вызвала много веселья.

А в декабре 1986 года пьеса Saxon «Princess Of The Night» (1981) оказалась исторически первым хэви-металлическим произведением, прозвучавшим на волнах Всесоюзного радио. Ту программу, название коей не помню и которая не имела продолжения, вёл Раймонд Паулс собственной персоной.

• Поддерживайте канал «Говорит Всеволод Баронин» лайком публикации и подпиской на канал. •

Пушкин выжил после дуэли и писал под псевдонимом «Дюма»

. ..То есть умер, конечно, но гораздо позже? Раздобрел, постарел, перешел, как и хотел, со стихов на прозу, разобрался с долгами…

Вдруг именно для этого ему и понадобилась дуэль с Дантесом?

Чтобы начать новую жизнь в другом отечестве и под другим именем?

Например, стать Александром Дюма-старшим и сочинить «Три мушкетера».

И Дюма?

«В это почти невозможно поверить, но скажите, не возникает ли у Вас ощущения, что на всех этих портретах изображен один и тот же человек? Обратите внимание на форму губ, носа, бровей, подбородка, размер и постановку ушей, текстуру и обрамление волос, цвет глаз. А теперь скажите, много ли бывает людей африканского происхождения с черными волосами и голубыми глазами? А чтобы они оба одевались в одном стиле, оба были великолепные писатели, оба революционно настроенные дворяне, оба экстравагантные расточители, оба обожали рыться в «хронологической пыли летописания земли», оба любили писать про монархов и прочих известных исторических личностей, оба обожали такую нервотрепную процедуру, как дуэль, оба носили имя Александр и были почти ровесники.

.. Скажу больше, y меня почти нет сомнений, что все эти портреты написаны с одного и того же человека…»

Первый раз набредя на эту статью в Интернете, я долго смеялась. Потом задумалась. Потом мне стало безумно интересно это читать, и я попыталась разыскать автора столь фантастической гипотезы: воскресший Пушкин — это Дюма.

Наша бывшая соотечественница Нина Милова живет в Канаде и занимается не литературой, а теорией вероятности в ее прикладном бизнес-понимании. Мне удалось связаться и поговорить с нею.

Разумеется, история о том, как А.С.Пушкин взял да и превратился в Александра Дюма, вызывает естественные сомнения.

Поэтому и выйти эта статья могла только 1 апреля. Кто хочет — пусть верит в такие метаморфозы. Кто нет — посмотрите на листок календаря и не ругайтесь.

Итак… Снимите с глаз шоры, господа, и постарайтесь воспринимать все спокойно: никто не собирается отнимать у России ее «сакральную жертву». Но…

«Пушкин издавал журнал «Современник». Дюма издавал журнал «Мушкетер», что в переводе на русский язык могло означать не что иное, как «Пушкин», потому как мушкет — это средневековое орудие артиллерии, аналогичное пушке», — пишет исследовательница Нина Милова.

«А еще давайте вспомним, какая была фамилия на букву «Д» у главного героя романа Дюма «Граф Монте-Кристо». Ага! Дантес! Не правда ли, знакомое до боли имя?..»

Пушкин любил парадоксы. Я думаю, что — будь он жив до сих пор — с удовольствием прочитал бы альтернативное жизнеописание самого себя, в котором он — знаменитый автор «Трех мушкетеров» по имени Александр Дюма.

«Давно, усталый раб, задумал я побег…»

Пушкин.

— Нина, как вы пришли к выводу, что Пушкин сфабриковал свою смерть?

— А как иначе объяснить, что ни его жена, ни отец, ни какие-либо другие из близких родственников не присутствовали на похоронах? Отец Пушкина узнал только через две недели о том, что сына похоронили. Сама могила была не на кладбище, где, казалось, Пушкину должно было быть уготовано место рядом с матерью. Нет, его галопом доставили в заколоченном гробу и тайно закопали посреди ночи в имении его деда. Почему его необходимо было хоронить таким образом? Почему врачи, делавшие вскрытие, так и не смогли ни установить причину смерти, ни изъять пулю? Почему в свидетельстве о смерти указана совсем не та дата? И, наконец, каким чудодейственным образом за много лет до трагического конца Пушкину удалось описать свою будущую смерть в романе «Евгений Онегин»? И еще: у Пушкина в черновиках сохранился конец повести «Дубровский». Главный герой скрывается за границей, потом приезжает в Россию под видом англичанина. Похоже, что подобный замысел был осуществлен самим автором: спустя 20 лет после гибели Пушкина Дюма тоже побывал в России. Так что не исключено, что смерть поэта — это его собственный спектакль, разыгранный для публики. После чего «наше все», посчитав себя свободным, начал новую жизнь под другим именем за границей.

..

— Да, Дюма моложе Пушкина на совсем чуть-чуть — 1799 и 1802 годы рождения. Но и появился он в Париже в 1820-х годах, и первые свои произведения написал тогда же — не мог же Александр Сергеевич раздвоиться?

— Дворяне в те времена любили отдыхать за границей. И только Пушкин, согласно его официальной биографии, якобы ни разу не выезжал из России. Нам говорят, что ему — из-за его вольнодумства — не позволял царь. Но это натянутое объяснение. Советские пушкиноведы, согласно марксизму-ленинизму, писали о том, что А.С.Пушкин был врагом царизма, и царизм с ним расправился. Но на самом деле такого не было. К концу своей жизни он вообще стал ярым государственником. Сейчас рассекречены документы, свидетельствующие о том, что Пушкин, вполне возможно, состоял на службе в Министерстве иностранных дел (не будем останавливаться, в Интернете много материалов по данному поводу) и что его постоянные «ссылки» в начале 20-х годов могли быть не просто ссылками, но секретными поручениями, которые он выполнял именно за рубежом.

Вполне возможно, что, еще будучи Пушкиным в России, он уже издал несколько пьес во Франции под псевдонимом Александр Дюма. У Пушкина и на родине было несколько псевдонимов. И первый язык его — французский, как вы помните.

Между тем в биографии Дюма тоже много загадок. Мать Дюма — дочь трактирщика, о которой не известно совсем ничего, кроме того, что она была вдовой генерала Дюма, жила в провинции в полном забвении, после того как в 1806 году скончался ее муж. До кончины генерал Дюма был два года в плену, из которого вышел сильно покалеченным. Он впал в немилость у Наполеона и жил полным отшельником. И вот, представьте себе, спустя много лет после смерти генерала Дюма объявляется в Париже симпатичный молодой человек по имени Александр. Он обходит всех старых служивых приятелей генерала, называется его сыном. Ну, те, конечно, помнят, что был там какой-то сын-полунегритенок. Все следы семьи давно утеряны, и неизвестно, живы они или нет. Однако почти все бывшие друзья генерала относятся к юноше весьма осторожно, и только герцога дю Фуа удается уломать дать Александру рекомендательное письмо для работы в конторе герцога Орлеанского.

.. Вот так вот и создаются родословные. Дюма впервые появился в Париже в 1822 году. В это время Пушкин якобы находился в южной ссылке. Именно южная ссылка, 1822–1823 год, — посмотрите сами, это одно большое белое пятно в биографии поэта.

— Если все и случилось бы так, то в далекой юности. Но к середине тридцатых годов Пушкин был уже зрелым человеком, чтобы устраивать подобные актерские превращения.

— К тому моменту поэта приперли к стенке. Пушкин погряз в долгах. Начались проблемы и в семейной жизни. Похоже, что он придумал дуэль и фальсифицированную смерть как выход из положения. «Давно, усталый раб, замыслил я побег…» И положился на своего французского родственника Дантеса, что тот поможет осуществить ему этот план. На самом деле он не питал к молодому человеку неприязни — по сравнению с тем, какие слухи ходили в обществе о связи Натальи Николаевны с царем, Дантес был наивный мальчишка. Так не хотел ли впоследствии автор романа «Граф Монте-Кристо» поведать нам, что человек под фамилией Дантес — положительный герой, совершенно несправедливо осужденный, — заклеймен как убийца великого русского поэта?

Сбежав во Францию, Пушкин начал, как и хотел, писать прозу; ему пришлось зарабатывать на жизнь популярными приключенческими книгами, а «литературные негры», помогавшие ему писать, всего лишь правили историческую канву романов — вряд ли сам Пушкин был силен в истории средневековой Франции. Но самое интересное — это обилие общих сюжетов в творчестве Пушкина и Дюма. К примеру, декабристы. Я думаю, не стоит объяснять, что декабристы почти все были лучшими друзьями Александра Сергеевича, им посвящена 10-я глава «Евгения Онегина». Но ведь и Александр Дюма написал роман «Учитель фехтования» о декабристах, который в царской России был запрещен, а в 1975 году по его мотивам уже в СССР был снят фильм «Звезда пленительного счастья». Откуда человек, который в то время еще даже не побывал в России, знал историю романа декабриста Анненкова и его французской жены Полины Гебль?

— Да, совпадения странные.

— Однажды я увидела несколько портретов Дюма возраста примерно сорока с чем-то лет, на которых его сходство с Александром Сергеевичем было просто невероятным. Основная разница заключалась в возрасте, весе и бакенбардах. Но ведь мы никогда не видели портрет Пушкина пожилого… С годами бакенбарды можно сбрить, а вес набрать… У них даже роспись одинаковая!

— А как же разница в росте? Один был не выше 170 см, другой — без малого 195.

Именно на это упирают многие критики вашей версии.

— По поводу легенды о внушительном росте Дюма… Известно, что сам Александр Сергеевич был примерно 166–168 см. Рядом с Натальей Николаевной, в которой было 172, что даже и сейчас внушительно для женщины, он казался еще ниже. Хотя для тогдашних европейцев его рост вполне себе средний. Французы, особенно горожане, вообще были мелкими, максимум — 160. Поэтому Пушкин с его 166, оказавшись в Париже, на этом фоне мог выглядеть как Гулливер в стране лилипутов. Я читала множество источников — так вот в них тоже полная неразбериха: в некоторых говорится, что это Дюма-старший был почти 6 футов. Но под словом «старший», однако, может подразумеваться как и Дюма-отец, так и Дюма-дед, то есть не писатель, а генерал. Так что конкретных данных по автору «Трех мушкетеров» нет. Впрочем, главное дело ведь не в росте — можно, если стоять на позициях скептицизма, найти много аргументов против. Но моя гипотеза имеет право на существование, так как совпадения есть, и действительно подозрительные.

— Тогда Пушкин обязательно должен был попытаться как-нибудь рассекретить себя в одном из своих произведений. Например, в самом известном — «Три мушкетера».

…превратился во Франции в легендарных «Трех мушкетеров».

— Именно! На первый взгляд кажется, что это легкая литература. Но вчитайтесь внимательнее: автор будто разложил себя на три разные личности. В нем одном как бы сидят три человека. Атос — сложный, инертный, разочарованный в жизни скептик. Портос — добродушный человек, желающий стать отцом семейства. Арамис — молодой соблазнитель. Похоже, что и в самом писателе скрывались как минимум три личности. Кстати, я уже говорила, что слово «мушкетер» происходит от слова «мушкет». Это средневековое орудие артиллерии, аналогичное пушке, и значит, в названии «Три мушкетера», вероятно, зашифровано «Три Пушкина». Я перечитала поэму «Руслан и Людмила» и поняла, как это напоминает роман «Три мушкетера». Во-первых, и там, и там описывались «дела давно минувших дней, преданья старины глубокой». Во-вторых, оба произведения полны путешествий, приключений и любовных интриг. В-третьих, «Руслан и Людмила» заканчивается осадой Киева, «Три мушкетера» — осадой Ла-Рошеля. Идея тройственного воина есть и у Пушкина в «Руслане» — Фарлаф, Рогдай, Ратмир, и у Дюма — Атос, Портос и Арамис. Вероятно, она могла быть заимствована из русских былин: «Три богатыря» — Илья Муромец, Добрыня Никитич и Алеша Попович — это чисто русская ментальность, русский эпос. Ни в какой другой литературе, ни до, ни после «Мушкетеров», подобных тройственных персонажей нет.

Древнерусский эпос, использованный поэтом в «Руслане и Людмиле»…

— Возьмем «Двадцать лет спустя». Как вы считаете, не было ли это намеком на визит Дюма в Россию в 1859 году?

— Да, спустя почти 20 лет после смерти Пушкина Дюма посетил Россию, съездил на любимый Пушкиным Кавказ. К этому времени многие современники поэта уже умерли, и никто не заподозрил в известном французском писателе давно убитого русского гения. После возвращения домой Дюма накатал семь томов описания своего путешествия — «От Парижа до Астрахани» (1859) и «Кавказ» (1860). Но никто не понял, кто такой Александр Дюма, даже когда он переводил стихи Пушкина на французский. Дюма вообще был известный во Франции эксперт по русской литературе. Тому же Пушкину — то есть, по моей версии, самому себе — он посвятил отдельную главу во второй части своих записок, которые первоначально в виде отдельных очерков публиковались на страницах периодической печати, а затем были собраны вместе и составили несколько томов, неоднократно издававшихся в разных редакциях и с разными заглавиями.

— Дюма еще упомянул и о «развесистой клюкве», подле которой он пил чай на Кавказе…

— Я думаю, что как великий мистификатор Пушкин-Дюма везде расставлял специальные метки. Мол, вот он я — весь не умер. Все совсем не так! Клюква-то развесистая… Пушкин был игрок. Дюма — тоже. Я даже думаю, что и смерть Дюма была подложной. 3аметим, как точно он предсказал свою гибель в романе «Граф Монте-Кристо» — так же, как и Александр Сергеевич прежде — смерть в «Евгении Онегине». Не значит ли это, что Дюма — как прежде Пушкин — опять не умер по-настоящему? А снова куда-нибудь сбежал…

Александр Сергеевич, будьте как дома – Учительская газета

Ей повезло родиться 19 октября, в один день с Царскосельским лицеем. Правда, почти на два столетия позже. В этом году Балашихинская земская гимназия, что под Москвой, отметила свое семилетие.

Праздновать день рождения решили в кинотеатре “Заречье”: у гимназии два небольших здания, и ни одно не смогло бы вместить всех гостей.

Все – и ребята, и учителя, и родители – встали и были предельно серьезны, когда зазвучал гимн школы. Для них, создавших эту школу из ничего, это не просто музыка. Поздравить именинников приехали мэр Балашихи Владимир Кибальник и даже депутат Госдумы Владимир Фролов.

Потом с нескрываемой гордостью говорили “отцы-основатели” школы о том, что удалось сделать за прошедшие семь лет, о том, что практически все их выпускники поступают в лучшие российские университеты и академии. И родную гимназию не забывают. В подтверждение этих слов на сцене периодически появлялась очаровательная выпускница, что-то пела, тем самым олицетворяя собой всех выпускников.

День рождения гимназии решили посвятить надвигающемуся юбилею А.С.Пушкина. На сцене устроили импровизированный класс, серьезный учитель очень серьезно начал урок, но тут его вызвали к директору (с кем не бывает?), и ребята остались один на один с самостоятельной работой. Тут-то все и началось: машина времени какого-то наихитрейшего образца принесла в класс настоящего Пушкина. Естественно, сначала все очень удивились, но потом, будучи детьми современными, освоились и начали рассказывать Александру Сергеевичу о своей школе, о том, кто и что тут умеет делать, расспрашивать гостя о его родном лицее. Разговор получился увлекательный, с танцевально-музыкальными вставками, и, несмотря на то, что под конец обман раскрылся – лже-Пушкин сам себя рассекретил, – все остались этой выдумкой очень довольны.

Самым ответственным моментом праздника стало посвящение в гимназисты ребят, проучившихся здесь год. Сначала им прочитали слова Михайло Ломоносова об ученье и учениках, затем каждому новоиспеченному гимназисту вручили специальные знаки отличия, и тем самым каждый из них был принят в великое гимназическое братство.

Анна ХРУСТАЛЕВА

пушкин | Путешествие по Брянску

Александр Сергеевич Пушкин не раз вспоминал добрым словом о годах,  проведенных им в лицее, о друзьях, преподавателях. Одним из них был уроженец Трубчевска А.И. Галич (Говоров). После Севской духовной се­минарии он обучался в Петербургском институте и за границей. Александр Иванович преподавал некоторое время в Царскосельском лицее. Им написан труд «История философских систем», создан первый русский трактат по эстети­ке «Опыт науки изящного» и книга «Картина человека. Опыт наставительного чтения о предметах самопознания для всех образованных сословий». Профессор был любимцем лицеистов. Он оставил у многих из них добрую память.

Нет, добрый Галич мой!

Поклону ты не сроден.

Друг мудрости прямой

Правдив и благороден, — писал о нем А.С. Пушкин.

И еще:

Апостол неги и прохлады,

Мой добрый Галич…

Юрий Тынянов в романе «Пушкин», описывая совместные прогулки юного поэта и молодого преподавателя в Царскосельском парке, создал яркий портрет А.И. Галича. «Они гуляли — и сады, памятники, дворец вызывали у Галича вос­торг. Он был орловец, дьячков сын, помнил свою родину, учился в Геттингене, странствовал по Франции, Австрии, Англии, знал французский, немецкий, ан­глийский, испанский и итальянский языки и литературы. Сады восхищали его как орловца, памятники — как европейца».

А.И. Галич, несомненно, был талантливым педагогом и воспитателем. Он одним из первых обратил внимание на поэтическое дарование юного Пушкина, был не только чутким учителем, но стал другом, советчиком, наставником. Об этом свидетельствует сам А.С. Пушкин. «Я встретил доброго Галича и очень ему обрадовался. Он был некогда профессором и ободрял меня на поприще, мною избранном. Он заставил меня написать для экзамена 1814 года мои «Воспоми­нания о Царском Селе», — записал в своем «Дневнике» 17 марта 1834 года поэт. Стихотворение стало подлинным триумфом юного поэта. Оно вызвало восхи­щение маститого поэта Г.Р. Державина.

В своих произведениях А.С. Пушкин не раз обращается к событиям, проис­ходившим в нашем крае. В его знаменитой драме «Борис Годунов» одна из глав названа «Севск». Под этим древним городом развернулись важные события, описываемые в драме.

«Добрыничи, Добрынь или Добрунь — местечко Орловской губернии Сев-ского уезда. 21 января 1605 года у Д(обруни) происходило сражение между войсками Бориса Годунова, предводимыми кн(язем) Шуйским, и ратью Лже-дмитрия. Самозванец был совершенно разбит и потерял около половины своего отряда», — сообщается в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона.

«Теперь должен я благосклонного читателя познакомить с Гаврилою Афана­сьевичем Ржевским. Он происходил из древнего боярского рода, владел огром­ным имением, был хлебосол, любил соколиную охоту, дворня его была мно­гочисленна…» Эти строки я привел из неоконченного романа А.С. Пушкина «Арап Петра Великого». Фамилию, как видим, один из главных героев носит Ржевский. Случайно ли? Думаю, нет. Бабушка поэта, Мария Алексеевна Ганни­бал, происходила из рода бояр Ржевских. Муж прабабушки Марии Алексеевны — Анастасии Ивановны Ржевской — Афанасий Яковлевич Колычев-Хлызнев был стольником и осадным воеводою в Брянске. В начале XVIII века воеводою был и Иван Алексеевич Ржевский…

Ржевские — дворянский род, происходящий от князей Смоленских. Князь Федор Федорович был удельным князем города Ржева. Древний род Ржевских внесен в родословные книги Воронежской, Костромской, Курской, Московс­кой, Орловской губерний.

Архивные документы свидетельствуют, что в начале XVII века «во Брянске были воеводы: боярин князь Михайло Федорович Кашин, да Ондрей Никитич сын Ржевский». «В Брянске суда старые починивать и вновь делать велено ко­менданту Ржевскому», — говорится в документе, относящемся к 1712 году.

Связь с Брянской землей прослеживается и в пушкинском произведении «История села Горюхина». «К югу река Сивка отделяет ее от владений карачев-ских вольных хлебопашцев», — свидетельствует автор, описывая горюхинские земли.

Внимание А.С. Пушкина привлекала история Петровской эпохи. Известно, что, собираясь написать историю Петра Великого, он работал в архивах, изучал источники, документы, воспоминания современников. На заметку им были взя­ты и факты, связанные с Брянщиной. Внимание поэта привлек, например, указ императора «Об отдаче в Трубчевский монастырь вместо ружного жалования мельницы».

В пушкинских подготовительных текстах «История Петра» читаем: «Петр из Смоленска 20 октября поехал по почте через Рославль, Брянск и Трубчевск, от­селе к Новгород-Северскому и стал по сю сторону Десны в местечке Погребах, от Новгорода в двух милях». Эта запись относится к 1708 году — к периоду войны России со шведами.

А.С. Пушкин был хорошо знаком с писателем Алексеем Алексеевичем Пе­ровским, владельцем усадьбы в Красном Роге, который некоторые главы своего романа «Монастырка» еще до публикации посылал Александру Сергеевичу. До этого Пушкин высоко ценил его труд «Лафертовская Маковница».

Интерес для брянцев представляют и отношения между двумя великими поэтами — А. С. Пушкиным и нашим земляком Ф.И. Тютчевым. Пушкинская поэзия привлекла внимание Тютчева еще в годы его учебы в университете. А.С. Пушкин в 1836 году публикует в журнале «Современник» цикл «Стихотворе­ний, присланных из Германии» Ф.И. Тютчева. 24 стихотворения малоизвестно­го в то время поэта были размещены на самом видном месте, на первых страни­цах журнала.

На смерть А.С. Пушкина Федор Иванович откликнулся стихотворением. В год пятидесятилетия кончины великого поэта в Брянске в школах прошла па­нихида. В прогимназии учитель русского языка Д.И. Плюшинский рассказал о жизни и творчестве поэта. Почетный попечитель прогимназии В. И. Сафо­нов подарил учащимся двадцать экземпляров полного собрания произведений Александра Сергеевича…

Пушкино, Пушкинское — таких названий населенных пунктов немало на карте России. Есть деревня Пушкино в Клетнянском районе, а село Пушкино — в Севском. Бытует мнение, что клетнянское Пушкино обязано своему име­ни одному из предков поэта. При царе Иване Грозном многие представители рода Пушкиных поселились на Смоленской земле. Матвей Степанович Пуш­кин, предок поэта по отцовской линии, с 1672 года стоял во главе Смоленского воеводства.

«Поэтому нет ничего удивительного в том, что на территории Смоленщины целый ряд деревень и сел носят название Пушкино. Они есть в Вяземском, До­рогобужском, Сафроновском районах», — пишет Б. Махотин в книге «К живым истокам. Смоленщина в географических названиях», вышедшей в издательстве «Московский рабочий» в 1989 году. Установить историю названия клетнянской деревни Пушкино мне пока не удалось. Но не исключено, что оно связано с родословной поэта, ведь Клетнянский район Брянщины когда-то входил в Смо­ленскую область.

А вот брянское Пушкино, что в Севском районе, точно связано с именем по­эта. Ранее оно носило название Коростовка. В 1937 году, когда в стране широко отмечалось столетие со дня трагической гибели поэта, на одном из колхозных собраний было решено ходатайствовать о переименовании села Коростовка в село Пушкино. Желание крестьян было удовлетворено. Великому поэту в Брян­ске воздвигнут памятник. Его имя носят парк, улица и лицей.

Я. Соколов

Корней Чуковский | Заветы Пушкина и Некрасов

У Некрасова была своя Арина Родионовна, благодушная няня из дворовых крестьянок. Некрасов, как и Пушкин, воспел эту няню в стихах:

«Я к няне убегал… Ах, няня! сколько раз
Я слезы лил о ней в тяжелый сердцу час…»

Должно быть, много было в этой женщине доброты и сердечной чуткости, если поэт, уже сделавшись взрослым, чуть не со слезами вспоминал о ней в минуты тоски. Впоследствии он сам говорил, что стоило ему произнести ее имя – и в нем пробуждалась нежность:

«При имени ее впадая в умиленье,
Давно ли чувствовал я к ней благоговенье?»

Благоговенье – огромное слово. Замечательным человеком была, должно быть, эта дворовая женщина, если могла внушить своему питомцу такое необыкновенное чувство.

Но чувство это, оказывается, держалось недолго. Вскоре его почему-то сменила такая же страстная злоба. С негодованием пишет Некрасов о той же няне:

«Ее бессмысленной и вредной доброты,
На память мне пришли немногие черты,
И грудь моя полна враждой и злостью новой…»

Эта внезапная «злость и вражда», совершенно немыслимая у поэтов предыдущей эпохи, не могла не поразить тогдашних почитателей Пушкина, которые и в пушкинской лирике и в «Евгении Онегине» привыкли умиляться обаятельным образом няни.

В черновой рукописи Некрасов уже вполне откровенно делает против Пушкина иронический выпад:

«О нянях на Руси,
Такие есть стихи, что боже упаси!»

Эти строки заимствованы мною из некрасовского стихотворения «Родина».

Родиной здесь названа не Россия, а та помещичья усадьба, в которой родился Некрасов. К этой усадьбе у Некрасова одно чувство – ненависть. Никакой пощады, только сжатые кулаки и проклятья – вот пафос этих стихов. Если есть в барской усадьбе что-нибудь прелестное, поэтичное, трогательное – хотя бы даже воспетое Пушкиным, – нужно все это заклеймить и отвергнуть! Некрасов не позволяет себе умиляться ни «златыми нивами», ни «зелеными пажитями», ни «задумчивыми девами», ни их «смиренными нянями». Он не хочет, чтобы ненависть его была смягчена умилением. Долой весь этот ассортимент очаровательных образов, так или иначе связанных с барской усадьбой! В своей непримиримости Некрасов дошел до того, что не побоялся выразить громкую радость, когда узнал, что его наследственная родовая усадьба разрушена, а крестьяне порубили его лес:

«С отрадой вижу я, что срублен темный бор…
И нива выжжена…
И на бок валится пустой и мрачный дом…»

При такой грозной, испепеляющей ярости ко всему, что связано с дворянской усадьбой, как же было ему, отщепенцу этой дворянской усадьбы, не подавить в себе идиллических воспоминаний о той смиренной рабыне, которая ласкала его в детстве? Ее ласка представляется ему теперь «вредной», «бессмысленной» именно потому, что вредно и бессмысленно все, что может хоть отчасти смягчить его гнев против растленного дворянского быта.

И, охваченный этим демократическим гневом, он не раз и не два противопоставляет свое творчество пушкинскому.

В 1851 году, окончательно осознав свой особенный, некрасовский путь в истории русской поэзии, он написал программное стихотворение «Муза», замечательное именно тем, что все оно построено как явная антитеза той «Музе», которую воплотил в своей юношеской лирике Пушкин.

Эта Муза выведена у Пушкина в виде веселой подруги, склоняющейся над колыбелью ребенка и поющей ему чудесные песни:

«Ты, детскую качая колыбель,
Мой юный слух напевами пленила,
И меж пелен оставила свирель,
Которую сама заворожила».

Некрасов воспользовался этим образом пушкинской Музы, для того чтобы показать, до какой степени его собственная Муза не похожа на пушкинскую.

Образу Музы в четверостишии Пушкина сопутствуют такие три образа:

1. Колыбель.
2. Пленительные напевы.
3. Свирель, забытая Музой в пеленках поэта.

Некрасов подхватывает у Пушкина все эти три образа, один за другим, чтобы ими характеризовать – по контрасту – свою плебейскую, бунтарскую Музу. Тихо качать колыбель – к этому она неспособна! Нет, она сотрясает колыбель, как безумная, в припадке отчаянной ярости:

«Предавшись дикому и мрачному веселью,
Играла бешено моею колыбелью,
Кричала: мщение! и буйным языком
На головы врагов звала господень гром!»1

Пленять его сладчайшими напевами – к этому она тоже не склонна. У нее напевы иные:

«Она певала мне – и полон был тоской,
И вечной жалобой напев ее простой».

И чтобы не было сомнений, что здесь он противопоставляет свою Музу именно пушкинской Музе, он напоминает читателю о той самой свирели, которую она оставила Пушкину:

«Слетая с высоты, младенческий мой слух
Она гармонии волшебной не учила,
В пеленках у меня свирели не забыла…»

Словом, каждому светлому образу, входящему в четверостишие Пушкина, Некрасов противопоставляет свой собственный – мрачный, некрасовский, пылающий мстительной ненавистью.

Это стало у него системой. В поэме «Несчастные», желая изобразить Петербург, он в первых же строках своего описания указывает, что его Петербург – антипушкинский.

Вспоминая те строки из «Медного всадника», где Пушкин восхищается стройностью и строгостью «военной столицы», узором ее чугунных оград, громадами ее пустынных улиц, Некрасов хоть и заявляет вначале, что он – очарованный «сладкострунной» поэзией Пушкина – отнюдь не собирается с ним спорить, но спорит, и спорит упорно. Спорит не словами, но образами:

«О город, город роковой!
С певцом твоих громад красивых,
Твоей ограды вековой,
Твоих солдат, коней ретивых
И всей потехи боевой,
Плененный лирой сладкострунной,
Не спорю я…»

Однако Петербург, изображенный в «Несчастных», камня на камне не оставляет от того парадного величавого города, который изображен в «Медном всаднике».

Взяв, например, у Пушкина знаменитую строку о петербургских великосветских балах, о их блеске и шуме, Некрасов пользуется ею для того, чтобы противопоставить ей нищету чердаков и подвалов:

«… Не в залах бальных,
Где торжествует суета,
В приютах нищеты печальных
Блуждает грустная мечта».

* * *

Но разве у Пушкина в «Медном всаднике» изображен только такой Петербург – победоносный, парадный, самодержавный, торжественный? Разве в той же поэме нет другого Петербурга – окраинного?

«Почти у самого залива –
Забор некрашенный, да ива,
И ветхий домик: там оне,
Вдова и дочь, его Параша,
Его мечта…»

Разве герой «Медного всадника», смиренный Евгений, не живет в «приюте нищеты»? Разве сам Пушкин не противопоставляет в поэме этих «приютов нищеты» – «дворцам и башням»? Можно ли в «Медном всаднике» видеть лишь апофеоз великосветской и военной столицы? Ведь весь смысл поэмы заключается именно в том, что против всей этой военно-феодальной твердыни восстал жалкий, полунищий Евгений.

Всего этого Некрасов как будто не видит.

В «Несчастных» Пушкин – только «сладкострунный» певец великолепного «града Петрова», словно и не подозревающий о трагических противоречиях его бытия, – не подлинный Пушкин, а воображаемый, мнимый, какого никогда не бывало.

Подлинного Пушкина Некрасов страстно любил, учился у него, подражал ему до конца своих дней, а боролся он только с тем псевдо-Пушкиным, с тем выдуманным, несуществующим, фантастическим Пушкиным, какого читательские массы сороковых и пятидесятых годов создали в своем воображении.

Что же это был за фантастический Пушкин? И чем он отличался от подлинного, от того Пушкина, какого мы знаем теперь?

Этот фантастический Пушкин обладал тремя очень плохими особенностями. Первая из них – та «сладкострунная лира», о которой упоминает Некрасов. Считалось, будто Пушкин такой сладкострунный поэт, что ничего, кроме сладкострунности, и нет у него. К концу тридцатых годов, к тому времени, когда начал свою литературную работу Некрасов, в журналах было уже прочно решено, что сладкострунность Пушкина есть его величайший порок, ибо за нею скрывается полное отсутствие мыслей…

«Нет, воля ваша! А Пушкин не мастер мыслить!» – восклицал критик Надеждин еще в 1830 году.

«Он в своих сочинениях не обнаружил ни одной высокой мысли, ни одного возвышенного чувства, а голова у него – род погремушки, набитой гремучими рифмами!» – писал о Пушкине пресловутый Булгарин, выражая убеждение тогдашнего мещанства.

Конечно, нужно было быть слепым, чтобы не видеть – после «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», «Скупого рыцаря», «Моцарта и Сальери» – всей мыслительной мощи Пушкина. Но в тридцатых годах эта слепота была свойственна очень многим.

Вторая особенность того мифического существа, которое в ту пору выдавали за Пушкина, заключалась в его ретроградности. Считалось, что он один из самых твердолобых защитников крепостнической дворянской идиллии.

Теперь мы знаем, что это мираж, но мираж этот очень долго держался, потому что сложные, мучительные, трагически противоречивые отношения Пушкина к своей эпохе и своей социальной среде, которые вскрыты теперь перед нами, были на многие годы утаены от тогдашних читателей.

Едва только Пушкин скончался, его друзья Жуковский и Плетнев с большой находчивостью и артистической ловкостью выполнили молчаливый заказ тогдашних официальных и придворных кругов: приспособить биографию и поэзию Пушкина к идеологии правящих классов.

Это было началом того столетнего мифотворчества (в отношении к Пушкину), которое прекратилось лишь в нашу эпоху. Многие произведения Пушкина (в том числе «История села Горюхина», столь близкая к щедринской сатире) остались неизвестны читателям, иные были перекроены так виртуозно, что сладкострунность в них ничуть не пострадала, а всякие вольные мысли исчезли бесследно: из «попа» сделали «купца Остолопа», из «свободы» сделали «прелесть живую стиха», из «горделивого истукана» сделали «дивного русского великана» и т. д., и т. д. – и Пушкин по всему своему духовному складу стал неотличим от Жуковского.

Все то, чем особенно дорог нам Пушкин было сглажено, искажено, затушевано при помощи великолепной ретуши.

А так как письма и рукописи Пушкина, в которых вскрывается его подлинный облик, были читателям еще не известны, так как в его биографии, составленной Плетневым, не было ни словом упомянуто ни о его ссылке, ни о его дуэли с Дантесом (вообще эти два обстоятельства, позорящие царя и дворцовую знать, и в дальнейшем затушевывались очень усердно), у тогдашнего читателя к сороковым и пятидесятым годам не могло не сложиться чрезвычайно упрощенного представления о Пушкине как о типичном реакционно-дворянском поэте, ревностном охранителе феодальных основ государства.

В пятидесятых годах, несмотря на то, что о Пушкине появились в печати более обширные сведения, это упрощенное представление о нем не только не рассеялось, но, напротив, окрепло. Пушкиным всецело завладели эстеты дворянского лагеря и для своих классовых надобностей стали вычитывать в Пушкине то, что было им в ту пору нужнее всего, – «мудрое примирение с действительностью», «радостное приятие всего существующего», то есть отказ сладкострунного лирика от какой бы то ни было борьбы за социальную правду.

«Пушкин, – говорил, например, критик Дружинин, – успокоительный гений, глядевший на жизнь с приветливостью, возбуждая светлые улыбки собратий и своей веселостью усиливая радость счастливых».

Из его слов выходило, будто «божественно-сладкозвучный», «солнечный», «жизнерадостный», «ясный», «успокоительный» пушкинский стих сам по себе исключает социальную боевую тематику. С ним был вполне солидарен его ближайший соратник, первый пушкинист того времени П. В. Анненков, который в своих – часто превосходных – писаниях о Пушкине окончательно утвердил в сознании читателя образ сладкострунного гения, высоко парящего над всякой житейщиной.

Вот каким представлял себе Пушкина средний читатель в ту пору, когда формировалось дарование Некрасова.

Была у этого мифического Пушкина сороковых и пятидесятых годов еще третья особенность, которая в настоящее время кажется нам наиболее далекой от истины.

В ту пору в Пушкине видели только романтика. Зрелый Пушкин, Пушкин-реалист, разрушитель дворянской эстетики, для тогдашнего читателя не существовал совершенно. Считалось, что, обратившись к грубому крестьянско-мещанскому стилю, Пушкин стал вообще неудачником. В нем видели, так оказать, тенора русской поэзии, который к концу своей жизни охрип, и этот «охрипший» Пушкин – Пушкин «Сказок», «Домика в Коломне», «Повестей Белкина» – ощущался как исписавшийся автор, недостойный былого внимания.

Когда читатель сороковых и пятидесятых годов произносил имя: Пушкин, он отнюдь не связывал с этим именем демократического тяготения к «низкой действительности», к «низкому», «грубому», «фламандскому» стилю. Напротив, Пушкин казался ему высокопарным поэтом, оторванным от какого бы то ни было конкретного быта. В памяти у читателя запечатлелись знаменитые строки:

«Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв», –

и читателю мерещилось, что в этом двустишии – весь Пушкин.

* * *

Вот с таким-то фальшивым, фантастическим Пушкиным, которого дворянская интеллигенция сороковых и пятидесятых годов попыталась сделать своим знаменем, с ним-то и боролся Некрасов. Этому лже-Пушкину он всегда противопоставлял свой, некрасовский стиль, свой, некрасовский сюжет, свое, некрасовское отношение к миру.

А подлинного Пушкина, того, которого мы знаем теперь, он любил неистощимой любовью.

Еще юношей Некрасов раздобыл запрещенное стихотворение Пушкина «Вольность», и, по его словам, это стихотворение взволновало его «как выстрел в непроглядном тумане»2.

В его бумагах мне посчастливилось в свое время найти три стиха, посвященные этой пушкинской «Вольности»:

«Хотите знать, что я читал? Есть ода
У Пушкина. Названье ей: «Свобода».
Я рылся раз в заброшенном шкафу…»

Очевидно, в дальнейших стихах он хотел прославить эту оду, столь близкую ему по своей испепеляющей ненависти к «увенчанным злодеям», «тиранам», «бичам и железам».

Эта ода на всю жизнь определила его отношение к Пушкину. Пушкина он считал раньше всего гуманистом, свободолюбцем, человеком великого сердца. Именно таким вывел он Пушкина в «Русских женщинах», изображая, как поэт напутствует декабристку в Сибирь «с любовью, с тоской бесконечной, с участием брата», с глубоким сочувствием к «жертвам декабрьского дела». Пушкин у Некрасова говорит декабристке:

«Поверьте, душевной такой чистоты,
Не стоит сей свет ненавистной!
Блажен, кто меняет его суеты,
На подвиг любви бескорыстной!»

Здесь сказалось преклонение Некрасова не только перед поэзией Пушкина, но и перед его вольнолюбием, перед его человечностью.

В Пушкине он чуял родное. Даже умирая, среди невыносимых страданий, он, как молитву, повторял стихотворение Пушкина:

«Когда для смертного умолкнет шумный день…»

А когда незадолго до смерти ему понадобился эпиграф для первого тома стихов, характеризующий все его творчество, он нашел этот эпиграф у Пушкина – в виде двух типично некрасовских строк, будто специально написанных Пушкиным о поэзии Некрасова:

«И выстраданный стих, пронзительно-унылый,
Ударит по сердцам с неведомою силой».

Любовь его к Пушкину была так беспредельна, что он, будучи уже знаменитым поэтом, не допускал и мысли о каком бы то ни было сопоставлении своего творчества с творчеством Пушкина. Когда один восторженный критик сблизил его поэзию с пушкинской, Некрасов смутился и написал об этом критике так (хоть и ценил его очень высоко):

«Либо он сам глуп, либо почитает меня величайшим глупцом».

Пушкина называл он колоссом, приравнивал его (не без оговорок) к Шекспиру. Когда в пятидесятых годах поклонники некрасовской обличительной лирики стали все громче высказывать мнение, что его стихи им дороже и ближе чем пушкинские, он с негодованием воскликнул, обращаясь к одному из своих почитателей:

«Так я, по-твоему, – великий,
Повыше Пушкина поэт?
Скажи, пожалуйста?!.»

И, дав своему творчеству чрезвычайно низкую оценку (по сравнению с творчеством Пушкина), адресовал к себе такие слова:

«Заметен ты,
Но так без солнца звезды видны».

Солнце – Пушкин. Себе же Некрасов приписывает скромную роль звезды или даже факела, зажженного в беспросветных потемках:

«Дрожащей искрою впотьмах
Он чуть горел, мигал, метался.
Моли, чтоб солнца он дождался
И потонул в его лучах!»

Конечно, преклонение перед гением Пушкина не мешало Некрасову горячо полемизировать с великим поэтом в тех случаях, когда ему чудилось, что то или иное высказывание Пушкина враждебно демократическим, революционным идеям. Так, весь диалог «Поэт и гражданин», написанный Некрасовым накануне шестидесятых годов, есть, в сущности, полемика со знаменитым четверостишием Пушкина:

«Не для житейского волненья,
Не для корысти, не для битв,
Мы рождены для вдохновенья,
Для звуков сладких и молитв».

И все же, несмотря на то, что в некоторых недавних формалистских статьях о Некрасове он изображается, так оказать, анти-Пушкиным, противоборцем пушкинского высокого стиля, на самом деле он явился продолжателем и законным наследником Пушкина, а отнюдь не его антиподом.

Пушкин как боевой реалист, как демократизатор стиха, как могучий разрушитель феодальной эстетики почти каждым своим произведением в тридцатых годах расчищал дорогу для Некрасова.

Эстеты ужасались, когда Некрасов вводил в свою лирику такие «низкие» слова, как «микстура», «брюки», «администрация», «портфель», и неизменно апеллировали в этих случаях к высокой поэзии Пушкина. Эстеты предпочли позабыть, что сам Пушкин в свое время подвергался таким же нападкам за такое же снижение высокого стиля. Прочитав в «Евгении Онегине», что Ларины, уезжая в Москву, повезли с собой в трех кибитках

«Кастрюльки, стулья, сундуки,
Варенье в банках, тюфяки,
Перины, клетки с петухами,
Горшки, тазы…»,

критик «Северной пчелы» издевался над этим тяготением к низменным образам и восклицал ядовито: «Мы не думали, чтобы сии предметы могли составлять прелесть поэзии и чтоб картина горшков и кастрюль… была так приманчива», — то есть говорил то самое, что говорили, опираясь на мнимого Пушкина, хулители Некрасова сороковых и пятидесятых годов.

Критик Надеждин издевательски формулировал «низменную» эстетику Пушкина такими словами:

«И прыщик может иметь поэтическое достоинство… на красной роже кухарки Аксиньи».

Этот критик был, так сказать, прототипом всех тех эстетов дворянского лагеря, которые лет двадцать спустя жестоко ругали Некрасова за… такие же грехи против высокой поэзии. И неизменно в пример ему ставили Пушкина!

* * *

В 1850 году Некрасов написал цикл стихотворений «На улице», нарочито грубых и жестких. Почитателям Пушкина эти стихи показались профанацией поэзии. Возмущаясь ими, они, конечно, противопоставляли им пушкинские. Много позднее с особой отчетливостью выразил это возмущение Фет. Он написал одному из великосветских эстетов:

«Читаешь стих Некрасова:

Купец, у коего украден был калач, —

и чувствуешь, что это жестяная проза.

Прочтешь:

Для берегов отчизны дальной, —

и чувствуешь, что это золотая поэзия».

Итак: Некрасов — жесть, Пушкин — золото. Однако всмотримся внимательнее в те якобы жестяные стихи, которые вызвали возмущение Фета. Там есть, между прочим, восьмистишие «Гробок»:

«Вот идет солдат. Под мышкою
Детский гроб несет, детинушка» и т. д.

Не напоминает ли этот детский гроб, с которым солдат обращается так непочтительно, другого точно такого же детского гроба? Не встают ли у вас в памяти такие стихи:

«Баз шапки он; несет под мышкой гроб ребенка
И кличет издали ленивого попенка,
Чтоб тот отца позвал, да церковь отворил,
Скорей! ждать некогда! давно б уж схоронил!»

Автор этого стихотворения — Пушкин. Дело не только в том, что Некрасов взял у Пушкина образ отца, несущего подмышкой гроб младенца, а главное в том, что у Пушкина весь тон стихов этих, так сказать, некрасовский, если не знать, что стихи о гробике написаны Пушкиным, их можно принять за некрасовские. Вся тоска в ник – некрасовская: тоска о неустройстве, убожестве, мрачности, жестокости всего окружающего:

«… На дворе у низкого забора
Два бедных деревца стоят в отраду взора.
Два только деревца. И то из них одно
Дождливой осенью совсем обнажено
И листья на другом, размокнув и желтея,
Чтоб лужу засорить лишь только ждут Борея.
И только. На дворе живой собаки нет.
Вот, правда, мужичок, за ним две бабы вслед…»

и т.д.

Жесть оказалась золотом. Самая эта манера: давать как бы перечень, как бы каталог удручающих образов, чтобы выразить свою «проклятую хандру», свою боль о неблагообразии окружающей жизни, — впоследствии стала типично некрасовской. Перечтите гениальные стихотворения Некрасова, объединенные заглавием «О погоде», вы увидите, до какой степени они родственны этому болдинскому стихотворению Пушкина. Вообще в этом стихотворении самый звук голоса словно некрасовский, хотя, как справедливо замечает В. Кирпотин, — в этом стихотворении «выражена тоска, а не ненависть»3.

Когда в 1845 году появилась «Колыбельная песня» Некрасова, друг Пушкина, «высокодумный» Плетнев, считавший себя блюстителем пушкинских традиций и изящной словесности, пришел в ужас от стихотворения Некрасова и выразил свое негодование так:

«Мы желали бы знать: для кого все это печатается? Ужели есть жалкие читатели, которым понравится собрание столь грязных исчадий праздности. Это последняя ступень, до которой могла упасть в литературе шутка, если только не преступление называть шуткою то, чего нельзя назвать публично собственным именем».

Между тем Некрасов сделал в «Колыбельной песне», пародирующей «Казачью колыбельную песню» Лермонтова, то самое, что не раз и не два делал Пушкин: он при помощи пародии снизил высокое стихотворение другого поэта. Вспомним, например, пародию Пушкина на «Божественную комедию» Данте:

«И лопал на огне печеный ростовщик…
…………………………………………….
Тогда услышал я (о диво!) запах скверный,
Как будто тухлое разбилося яйцо…
…………………………………………….
Я, нос себе зажав, отворотил лицо».

Так что, если Плетнев считал нужным кричать о кощунственном отношении Некрасова к высокой поэзии, ему следовало лет за пятнадцать до этого возмутиться такими же святотатственными поступками Пушкина.

Я уже не говорю о простонародности некрасовского языка, о его просторечии. Всякому школьнику ясно, что некрасовская поэзия, почти вся проникнутая великорусским фольклором, ближе всего в этом отношении к поэзии Пушкина.

Пушкин и здесь «шел к Некрасову». Все усиливавшееся в нем тяготение к художественному реализму, к демократизации речи, к ее предметности, к ее «прозаичности» и есть, в сущности, тяготение к Некрасову, исторически оправданное, неизбежное, единственно плодотворное в те годы, когда дворянская лирика пережила себя и начала потухать.

То некрасовское, что с каждым годом все сильнее проявлялось в его творчестве, должно было при дальнейшем своем развитии стать противудворянским, плебейским, пойти на потребу молодой демократии.

Недаром единственным критиком, который понял все величие Пушкина, был вождь этой молодой демократии – Белинский. В то время как дворянская критика сороковых годов оказалась бессильна уразуметь хоть отчасти историческое значение Пушкина, «плебей» Белинский, несмотря на свое несогласие с мировоззрением поэта, явился первым его истолкователем для широких читательских масс.

Пушкина по-настоящему поняли только здесь, только в этих некрасовских, разночинных кругах. Правда, Белинский сурово осудил аристократические тенденции некоторых пушкинских творений, но он первый дал широкую оценку всего его творчества, первый прославил Пушкина как великого гуманиста, великого народного художника, великого зачинателя русской национальной словесности.

Как раз в ту пору, когда Белинский писал свои знаменитые статьи о поэзии Пушкина, Некрасов был одним из его ближайших друзей, его единомышленником, учеником и сотрудником. Эти статьи писались буквально на глазах у Некрасова. Многие из этих статей Белинский читал Некрасову в рукописи. Можно ли сомневаться, что статьи вполне выражали отношение самого Некрасова к Пушкину? В то время единомыслие Белинского и Некрасова было так велико, что статьи Некрасова в «Литературной газете» часто казались простым пересказом тех статей, которые готовил Белинский в ближайшую книжку «Отечественных записок» Краевского. Можно было бы документально доказать, что Некрасов всю жизнь воспринимал Пушкина «по Белинскому». Через несколько лет, при первой цензурной возможности, он напечатал в своем «Современнике» восторженную характеристику всего этого цикла статей «неистового Виссариона» о Пушкине, данную Н. Г. Чернышевским.

В этом был многознаменательный исторический смысл: подлинным наследником Пушкина, продолжателем его литературного дела оказался не Аполлон Майков, не Борис Алмазов, не Мей, не Апухтин, не один из сотни эпигонов, прокламировавших свою верность традициям Пушкина, а такой, казалось бы, «посторонний», «чужой» человек, как Некрасов, сокрушитель всех норм аристократической, «высокой», «благородной» эстетики.

Этим было, так сказать, предсказано то восторженно-любовное отношение к Пушкину, которое столь бурно проявляет теперь великая советская демократия.

К. Чуковский

1 Последнюю строку даю в одном из первоначальных вариантов. Окончательный текст: «В сообщники свои звала господень гром!»

2 Следы этого увлечения «Вольностью» сказались в его первой юношеской книге «Мечты и звуки», куда он перенес (с небольшим изменением) два стиха из «Вольности». См. мое примечание к стихотворению «Человек» в однотомнике Некрасова.

3 В. Кирпотин. «Наследие Пушкина и коммунизм», стр. 176. М., 1936.

Завершено расследование дела в отношении Алеся Пушкина за реабилитацию нацизма

22 декабря, Минск /Корр. БЕЛТА/. Главным следственным управлением Следственного комитета завершено расследование уголовного дела в отношении Алеся Пушкина. Такая информация размещена на официальном сайте СК, сообщает БЕЛТА.

Установлено, что Алесь Пушкин выполнял и размещал в открытом доступе портреты пособников нацистских преступников в образе белорусских патриотов и героических личностей. Им были изображены Михаил Витушко — главный организатор мобильных отрядов оккупационной вспомогательной полиции, действовавшей в тыловом районе немецкой группы армий «Центр» на территории оккупированной Беларуси, сформированных из числа белорусских националистов, и Всеволода Родько — бургомистра Витебска, который сотрудничал с фашистами и был завербован Абвером.

«Алесь Пушкин рассчитывал на доверие зрителей, тем самым попытался предать забвению уроки разрушительной войны, исказив ее нравственные и правовые итоги, поставил на один уровень героев и предателей, а также подверг сомнению решения Международного военного трибунала», — рассказали в ведомстве.

Из материалов дела следует, что Алесь Пушкин во время выставки в Гродно публично демонстрировал портрет Евгения Жихаря, который с 1946 года возглавил отряд из бывших полицаев. В течение девяти лет они в Поставском районе совершали убийства милиционеров, партийных и государственных должностных лиц, поджоги административных зданий и диверсии на железной дороге. Обвиняемый назвал пособника нацистов белорусским патриотом и ярким представителем антисоветского сопротивления.

«Алесь Пушкин на постоянной основе участвовал в незаконных акциях и надругался над государственными символами. Свои действия обвиняемый, как и в 1999 году, записал на камеру, но желая избежать ответственности, совершал преступные действия на территории Украины», — добавили в СК.

Установлено, что преступление Алесь Пушкин начал еще на территории Беларуси, организовав совершение преступных действий в сговоре с участниками деструктивных сообществ. Сам Пушкин охарактеризовал свои действия, связанные с осквернением государственной символики, как «перфоманс», «Падарунак Прэзідэнту».

При изучении личности обвиняемого установлено, что он неоднократно привлекался к уголовной ответственности, начиная с 1989 года, совершал действия, направленные на реабилитацию нацизма.

Алесю Пушкину предъявлено обвинение по ч.3 ст.130 (умышленные действия по реабилитации нацизма, совершенные группой лиц) и ст.370 (надругательство над государственными символами) УК. К нему применена мера пресечения в виде заключения под стражу.

Материалы уголовного дела переданы прокурору для направления в суд.-0-

Ложная роза — Пушкинская детская

Эта политика конфиденциальности определяет, как мы используем и защищаем любую информацию, которую вы предоставляете нам при использовании этого веб-сайта.

Мы стремимся обеспечить защиту вашей конфиденциальности. Если мы попросим вас предоставить определенную информацию, по которой вас можно идентифицировать при использовании этого веб-сайта, вы можете быть уверены, что она будет использоваться только в соответствии с настоящим заявлением о конфиденциальности.

Время от времени мы можем изменять эту политику, обновляя эту страницу.Вам следует время от времени проверять эту страницу, чтобы убедиться, что вы довольны любыми изменениями.

Что мы собираем

Мы можем собирать следующую информацию:

  • имя и должность
  • контактная информация, включая адрес электронной почты
  • демографическая информация, такая как почтовый индекс, предпочтения и интересы
  • прочая информация, относящаяся к опросам клиентов и/или предложениям

Что мы делаем с собранной информацией

Нам нужна эта информация, чтобы понять ваши потребности и предоставить вам лучший сервис, в частности, по следующим причинам:

  • Внутренний учет.
  • Мы можем использовать эту информацию для улучшения наших продуктов и услуг.
  • Мы можем периодически отправлять рекламные электронные письма о новых продуктах, специальных предложениях или другую информацию, которая, по нашему мнению, может показаться вам интересной, используя предоставленный вами адрес электронной почты.
  • Время от времени мы также можем использовать вашу информацию, чтобы связаться с вами в целях исследования рынка. Мы можем связаться с вами по электронной почте, телефону, факсу или почте. Мы можем использовать эту информацию для настройки веб-сайта в соответствии с вашими интересами.

Безопасность

Мы стремимся обеспечить безопасность вашей информации. Чтобы предотвратить несанкционированный доступ или раскрытие информации, мы внедрили подходящие физические, электронные и управленческие процедуры для защиты и защиты информации, которую мы собираем в Интернете.

Как мы используем файлы cookie

Файл cookie — это небольшой файл, который запрашивает разрешение на размещение на жестком диске вашего компьютера. Как только вы соглашаетесь, файл добавляется, и файл cookie помогает анализировать веб-трафик или сообщает вам, когда вы посещаете определенный сайт.Файлы cookie позволяют веб-приложениям реагировать на вас как на личность. Веб-приложение может адаптировать свои операции к вашим потребностям, симпатиям и антипатиям, собирая и запоминая информацию о ваших предпочтениях.

Мы используем файлы cookie журнала трафика, чтобы определить, какие страницы используются. Это помогает нам анализировать данные о трафике веб-страницы и улучшать наш веб-сайт, чтобы адаптировать его к потребностям клиентов. Мы используем эту информацию только для целей статистического анализа, после чего данные удаляются из системы.
В целом файлы cookie помогают нам сделать веб-сайт лучше, позволяя нам отслеживать, какие страницы вы считаете полезными, а какие нет. Файл cookie никоим образом не дает нам доступа к вашему компьютеру или какой-либо информации о вас, кроме данных, которыми вы решили поделиться с нами.
Вы можете принять или отклонить файлы cookie. Большинство веб-браузеров автоматически принимают файлы cookie, но обычно вы можете изменить настройки своего браузера, чтобы отказаться от файлов cookie, если хотите. Это может помешать вам воспользоваться всеми преимуществами веб-сайта.

Ссылки на другие сайты

Наш веб-сайт может содержать ссылки на другие интересующие вас веб-сайты. Однако, как только вы использовали эти ссылки, чтобы покинуть наш сайт, вы должны помнить, что мы не имеем никакого контроля над этим другим сайтом. Поэтому мы не можем нести ответственность за защиту и конфиденциальность любой информации, которую вы предоставляете во время посещения таких сайтов, и такие сайты не регулируются настоящим заявлением о конфиденциальности. Вам следует проявлять осторожность и ознакомиться с заявлением о конфиденциальности, применимым к рассматриваемому веб-сайту.

Управление вашей личной информацией

Вы можете ограничить сбор или использование вашей личной информации следующими способами:

  • всякий раз, когда вас просят заполнить форму на веб-сайте, найдите поле, которое вы можете щелкнуть, чтобы указать, что вы не хотите, чтобы информация использовалась кем-либо в целях прямого маркетинга
  • , если вы ранее давали согласие на использование нами вашей личной информации в целях прямого маркетинга, вы можете изменить свое решение в любое время, написав нам или отправив электронное письмо.

Мы не будем продавать, распространять или сдавать в аренду вашу личную информацию третьим лицам, если у нас нет вашего разрешения или это требуется по закону. Мы можем использовать вашу личную информацию для отправки вам рекламной информации о третьих лицах, которая, по нашему мнению, может вас заинтересовать, если вы сообщите нам, что хотите, чтобы это произошло.

Если вы считаете, что какая-либо информация, которую мы храним о вас, неверна или неполна, пожалуйста, напишите или напишите нам как можно скорее по указанному выше адресу.Мы оперативно исправим любую информацию, которая окажется неверной.

Враг Путин, а не Пушкин

Пресс-релиз ПЕН-Германии о солидарности с Украиной, недостаточных санкциях и ложных призывах к бойкоту. Враг Путин, а не Пушкин.

Российский самодержец Владимир Путин вторгся со своими войсками в Украину. Жертвами Путина являются все, кто погибает в этой преступной агрессивной войне: и мирные жители Украины, и украинские солдаты, защищающие свободу своей страны от тоталитаризма и произвола. Часто обманываемые и всегда плохо экипированные российские солдаты, которые гибнут, сражаясь за путинские силовые фантазии и паранойю, также являются жертвами этого нарушения международного права.

Немецкий ПЕН-центр приветствует меры по ослаблению военной экономики России и международной изоляции путинского режима. Если же некоторые банки освобождаются от отключения от системы SWIFT, чтобы не ставить под угрозу поставки газа из России или избежать потерь для немецких банков, посылается фатальный и ложный сигнал: Европа солидарна до тех пор, пока она не обходится нам слишком дорого.

Ввиду таких непоследовательных мер — или мучительно медленной реакции правительства Германии на настоятельные призывы Украины о помощи не только словами — требования бойкотировать книги российских авторов или больше не ставить их пьесы кажутся еще более символическими актами замены. Тотальный бойкот ударит и по мужественным коллегам в России, выступающим против беспринципной путинской тирании и этой войны.

Если мы позволим себе увлечься такими рефлексами, обобщениями и неприязнью к русским, безумие восторжествовало, разум и человечество проиграли.Президент ПЕН-клуба Дениз Юсель заявил: «Враг — Путин, а не Пушкин, Толстой или Ахматова. ПЕН-клуб поддерживает всех людей во всех странах, которые хотят жить в мире, свободе и достоинстве».

Контакты для прессы:
Феликс Хилле, PEN-Zentrum Deutschland e.V., Fiedlerweg 20, 64287 Darmstadt
Тел.: 06151/627 08 23; Мобильный: 0157/31382637; Факс: 06151/293414
Электронная почта: f.hille [at] pen-deutschland [dot] de

Ах ты сукин сын! Почему Пушкин инсценировал свою смерть и стал Александром Дюма

Гениальный поэт, основоположник современного русского языка Александр Пушкин не погиб в результате дуэли на Черной реке.Он только инсценировал свою смерть и тайно переехал в Париж, где снова прославился под именем Александра Дюма (отца). Согласимся, звучит полнейшая ерунда.

Предлагаем рассмотреть эту гипотезу, абсурдность которой признает один из ее сторонников Олег Горосов. Однако после прочтения его обстоятельного текста волей-неволей закрадываются смутные сомнения.

27 января 1837 года в Петербурге на дуэли с кавалергардом Жоржем Дантесом был смертельно ранен свет русской литературы Александр Сергеевич Пушкин.А вскоре после этого во Франции засияла новая звезда — тоже Александр, только по фамилии Дюма. Но что примечательно: французский Александр внешне оказался поразительно похож на русского.

Пушкин и Дюма

Пушкин и Дюма почти ровесники: первый родился в 1799 году, второй — в 1802 году. Если вы посмотрите на портреты двух гениев, то сразу заметите их удивительное сходство: смуглая кожа, цвет глаз, форма лба, бровей, носа, темные вьющиеся волосы.А в молодости Дюма и вовсе вылитый Пушкин.

Эксперты говорят, что все это связано с африканскими корнями обоих Александров. Прадедом Пушкина по материнской линии был Абрам Ганнибал, ученик Петра I, привезенный из Африки. У Дюма была чернокожая бабушка по отцовской линии — бывшая рабыня с острова Гаити. И все же, хотя африканские черты и сохранились через поколения, это не объясняет причину столь сильного сходства. Ведь принадлежность к одной расе не делает людей похожими друг на друга, как две капли воды.

Русские и французские Александры похожи не только внешне. Пушкин с ранних лет проявлял литературные способности, тогда как в точных науках оказался совершенно некомпетентен. У него также были более низкие оценки по поведению. Исследователи жизни поэта отмечали, что «за все пять лет своего пребывания в лицее Пушкин успешно защищал свою личность от всяких посягательств на нее, учился только тому, что хотел, и так, как хотел».

В зрелом возрасте Пушкин был известен буйным характером, любил кутежи, карты и дуэли.При этом Александр Сергеевич считался отличным пивоваром. Еще одна яркая черта поэта – его равнодушие к слабому полу. Стоит отметить и политические взгляды Пушкина: он дружил с будущими декабристами, а за эпиграммы в адрес Александра I едва не угодил в Сибирь.

А вот как описал молодого Александра Дюма писатель Андре Моруа в своей книге «Три Дюма»: «Он был подобен стихийной силе, потому что в нем кипела африканская кровь.Спонтанность его натуры проявлялась в его отказе подчиняться какой-либо дисциплине. Школа никак не повлияла на его характер. Любое угнетение было для него невыносимо. Женщины? Он любил их всех сразу».

Моруа также отмечал неспособность Дюма к точным наукам. Как и Пушкин, Дюма был неравнодушен к политической ситуации в стране. писатель лично участвовал в штурме королевского дворца Тюильри.

Сравнивая двух Александров, действительно можно решить, что речь идет не о разных людях, а об одном и том же человеке. С той лишь разницей, что один жил в России, второй — во Франции.

Возникает вопрос: зачем Пушкину вообще нужно было инсценировать собственную смерть? Оказывается, в последние годы жизни Александра Сергеевича дела обстояли просто ужасно. Он был связан огромными долгами, не меньше проблем возникало и на литературном поприще. Например, его стихотворение «Медный всадник», законченное в 1833 году, было запрещено к печати лично Николаем I.

Вообще отношения писателя с царским двором были достаточно прохладными. Даже тот факт, что в 1834 году российский император пожаловал Пушкину чин камер-юнкера, лишь вызвал ярость поэта. Как он отметил в своем дневнике: это «совсем неприлично для моих лет», потому что такой чин обычно получали очень молодые люди. Пушкин считал, что камер-юнкера ему дали только потому, что двор хотел видеть на своих балах его жену.

Беспокоили Александра Сергеевича и светские слухи о тайных отношениях его жены с Дантесом.А в 1836 году он потерпел еще один удар — умерла его мать Надежда Осиповна. Как отмечали современники Пушкина, в последние годы жизни Александр Сергеевич находился на грани отчаяния.

И вот в январе 1837 года пуля Дантеса сломала шейку бедра Пушкина и проникла ему в живот. Считается, что ранение на тот момент было смертельным. Хотя ряд экспертов считает, что причиной смерти Александра Сергеевича стала ошибка врачей и при правильном подходе он мог бы выжить. А может так оно и случилось?

Умирая, Пушкин писал императору: «Жду царского слова, чтобы умереть спокойно». Николай I ответил, что все ему прощает, и даже пообещал позаботиться о жене и детях Пушкина, а также покрыть все его долги (что и было выполнено). Теперь Александр Сергеевич мог спокойно умереть. Но то, как прошли похороны гения, до сих пор вызывает массу вопросов.

Многие хотели попрощаться со знаменитостью, но людей сознательно обманули: объявили, что панихида пройдет в Санкт-Петербурге.Исаакиевский собор, где собрался народ. На самом деле тело было помещено в Конюшню, куда его тайно перенесли под покровом ночи. После отпевания гроб опустили в подвал и выдержали до 3 февраля, а затем отправили в Псков. В то же время псковскому воеводе был дан указ императора о запрещении «всякого особого выражения, всякого собрания, словом, всякого обряда, кроме того, что обыкновенно совершается по нашему церковному чину при погребении тела дворянина.Так что сам Николай I мог знать истинные причины «смерти» великого поэта.

Теперь рассмотрим, мог ли Пушкин стать Дюма.

Один из генералов Наполеона и его друг Тома-Александр Дюма умер, когда умер его сын Александр было около четырех лет.С тех пор французский мир почти забыл о некогда знаменитой фамилии.И вдруг в 1822 году в Париже появился двадцатилетний юноша, представившийся сыном легендарного генерала, и стал искать защиты у бывших соратников отца.В Париже никто не сомневался в подлинности его происхождения, ведь юноша не был похож на европейца, а об африканских корнях генерала Дюма знали все. Мог ли этот молодой человек быть Пушкиным?

Конечно, смущает, что в 1822 году Александр Сергеевич был жив-здоров и до роковой дуэли оставалось еще 15 лет. Можно лишь предположить, что поэт в силу своей авантюрной натуры мог вести двойную жизнь. Как раз в начале 1820-х его не видели на свете — Пушкин четыре года жил на юге.За это время он вполне мог неоднократно побывать в Париже и даже написать там несколько произведений на французском языке под псевдонимом Дюма. Ничто не мешало ему уехать из Михайловского, куда он был сослан на два года в 1824 году.

Кстати, однажды Александра Дюма «похоронили заживо». В 1832 году французская газета опубликовала сообщение о том, что Дюма был расстрелян полицией за участие в восстании. После этого писатель надолго покинул Францию. Если принять на веру рассказ о том, что Дюма — это Пушкин, возможно, последний таким образом пытался пресечь аферу.Ведь за год до этого он был женат на Наталье Гончаровой. Но тогда он мог передумать и сохранить свой французский имидж.

Примечательно, что до смерти Пушкина Дюма написал лишь несколько небольших произведений и был почти неизвестен. Но в конце 1830-х годов он вдруг стал выдавать роман за романом, и даже за пределами Франции о нем заговорили.

Пушкин-Дюма, как бы извиняясь, сделал своего мнимого убийцу Жоржа Дантеса положительным персонажем. Главного героя «Графа Монте-Кристо» зовут Эдмон Дантес.Если помните, Дантес инсценировал собственную смерть и вернулся в мир под другим именем, став графом Монте-Кристо. Намекал ли таким образом писатель на собственную смерть в образе Пушкина?

Еще один интересный факт: в 1840 году Дюма, ни разу к тому времени не бывавший в России, написал роман «Учитель фехтования», в котором подробно рассказал историю декабристов и восстания 1825 года. Он же перевел многие произведения русских авторов, в том числе и Пушкина, на французский язык.

Вообще французский писатель проявлял большой интерес к России.Однако побывал он в нем только в 1858 году. Даже если Дюма когда-то был Пушкиным, бояться быть узнанным он уже не мог, потому что к тому времени располнел и постарел. Писатель стал желанным гостем во всех дворянских домах Петербурга. Русские дворяне и не подозревали, что принимают Александра Сергеевича Пушкина, который, возможно, умер более двадцати лет назад.

The Paris Review — Пушкинские горы в переводе: интервью с Катериной Довлатовой

Фото: Нина Аловерт

Сергей Довлатов, один из великих писателей советского самиздатовского периода, иммигрировал в Нью-Йорк в 1978 году и публиковал свои сухие, глубокомысленные рассказы в The New Yorker на протяжении всех 1980-х, вплоть до своей трагической ранней смерти в 1990. Даже в переводе произведения Довлатова — это лекарство от врат к русскому юмору: двадцать процентов выпивки, пятьдесят процентов преуменьшения и тридцать процентов бюрократического отчаяния. Писатель известен в России, и публикация « Пушкинские холмы » — первого английского перевода его романа 1983 года « Заповедник », переведенного его дочерью Катериной, — была с восторгом встречена эмигрантской литературной сценой.

Автобиографический роман рассказан неопубликованным писателем Борисом Алихановым, который устраивается экскурсоводом в Пушкинские горы, группу усадеб, связанных с Александром Пушкиным.Жена и дочь Алиханова уезжают от него на Запад, и он, таким образом, вынужден взвешивать достоинства отказа от своей страны, своего родного языка и даже Пушкина, своего литературного наследия. Альтернатива — остаться в Советской России, где почти все внешнее фальшиво, а нелепости сословия Пушкиных функционируют как микрокосм для общества. Как замечает рассказчик: «Боже, подумал я, все здесь сумасшедшие. Даже те, кто считает всех остальных сумасшедшими».

Использование языка для свержения режима было одной из специализаций Довлатова, а его роман богат персонажами, говорящими на языках — чем ты безумнее, тем, может быть, более разумным в безумном обществе.Довлатов пишет с обманчивым минимализмом — на самом деле, его юмор и лингвистическая ловкость сделали его одним из самых трудных для перевода русских писателей. Его дочь Кэтрин, которая также представляет его имение, была рада обсудить со мной свою технику.

Пушкинские холмы впервые был опубликован в 1983 году, после того как ваш отец эмигрировал в Нью-Йорк. Но он написал это по-русски. Можешь об этом поговорить?

Отца «подтолкнули» к выезду из России в августе 1978 года.Как и многие эмигранты Третьей волны, он провел некоторое время в Вене, прежде чем приехать в Нью-Йорк в первые месяцы 1979 года. Он знал много слов по-английски и мог обходиться на улице или в супермаркете, но я не зашел бы так далеко, чтобы сказать, что он свободно говорил. Он все писал по-русски. Его письмо основано на языке, и поэтому, конечно, он писал на единственном языке, который хорошо знал.

Как издавались и распространялись русскоязычные произведения в США в то время?

Самое известное русское книгоиздательство в США.С. в то время был Ардис, основанный двумя американцами, Карлом Проффером и его женой Эллендеей, внесшими огромный вклад в сохранение русской литературы. Карл умер в восьмидесятых, а Эллендеа живет в Калифорнии. Папа опубликовал с ними несколько работ, но Пушкинские горы впервые были выпущены через Эрмитаж, который основал другой русский иммигрант.

Это не были издательства в том смысле, в каком мы о них думаем сегодня, но они делали все, от набора текста до распространения — в основном в университетах, библиотеках и русских бакалейных магазинах, где были полки с книгами, газетами, духами и изысканными шоколадными конфетами. .Некоторые авторы платили за публикацию своих книг, некоторые — нет. Моему отцу никогда не приходилось платить за публикацию, но ведь ему так и не заплатили. Он предпочитал оплату натурой, то есть экземплярами книги. Он также руководил процессом на микроуровне — мама и бабушка все вычитывали, а он оформлял обложку, утверждал макет и так далее.

Его рассказы New Yorker были переведены на английский для публикации — кем? Как ему понравилась работа?

В случае с рассказами New Yorker , именно Энн Фридман, переводчик, представила журнал.Отец познакомился с Анной через Иосифа Бродского, который прожил в Америке несколько лет и уже обосновался. Папа настолько ценил работу с Анной, что делил с ней свои гонорары поровну.

Его второй переводчицей была знаменитая Антонина Буис. Она и сегодня работает. Единственное, что я помню, это то, что Анна работала очень медленно. Одна история может длиться до полугода. Нина работала быстро, что было важно для папы. У них обоих есть свои сильные и слабые стороны. Их стили очень разные, но оба проделали потрясающую работу.

Каково его мнение о переводе в целом? Многие русские говорили мне, чтобы я не утруждал себя чтением различных русских авторов в переводе, поскольку их произведения «непереводимы». Это своего рода трюизм барной болтовни.

Интересно, что русские могут сказать, что русское произведение «непереводимо», и при этом считать, что русские версии иностранных произведений являются улучшениями оригиналов! Некоторые говорят, например, что Шекспир лучше в версии Пастернака.И многие, в том числе мой отец, считали, что Рита Райт-Ковалева прибавила Воннегуту.

Мой отец знал и любил американскую литературу. И все же он читал все в переводе. И он считал, что его рассказы можно было перевести, хотя и опасался, что конкретно это произведение, Пушкинские горы , вызовет проблемы из-за специфической и своеобразной манеры речи двух персонажей. На самом деле это не стало самой большой проблемой.

Что вдохновило вас на его перевод?

У нас был контракт с издателем на три игры. Два были переиздания. Третий должен был стать совершенно новым переводом. Поэтому мы начали искать переводчика. Были очень хорошие сэмплы от признанных переводчиков в Англии, но я никак не мог примирить Довлатова с британским голосом, британской музыкальностью. И так мы продолжили наши поиски. Но когда я редактировал существующие переводы, чтобы подготовить их к переизданию, я начал думать, что, может быть, я мог бы это сделать. Первый образец был отклонен издателем, потому что он слишком похож на перевод.Для второго представления я изменил свой подход, после того как понял, что часть перевода — это также адаптация текста к другому культурному восприятию, и издателю это понравилось.

Каков был ваш процесс?

Я не верю, что у меня есть процесс. Я читал предложение несколько раз, про себя и вслух, а потом пытался произнести его по-английски. Цель состояла в том, чтобы сохранить ту же музыкальность, тот же тон. В основном это был интуитивный процесс. И, конечно же, мне тоже помогло услышать голос отца.

Предложения моего отца короткие, и иногда мне приходилось их объединять, чтобы избежать резкости. Это изменило ритм. Но иногда русский язык, когда пытаешься воссоздать его по-английски, может звучать резко и с акцентом, как будто все артикли были удалены.

Что касается задач, то более сложной частью была авторская речь. Советские отсылки в любом случае непереводимы, и лучшее, что я мог сделать, это попытаться передать юмор. Придумывать адекватный сленг и составлять слова было увлекательно.Но авторская речь неумолима. Это должно было быть идеально. А мой английский и близко не стоит с тем, как мой отец использует русский. Он оттачивал свое мастерство. Он писал медленно и кропотливо. Я выучил английский на улицах Квинса. Это была огромная ответственность. Я не хотел подводить папу.

У Довлатова было известное странное правило. В данном предложении он не стал бы использовать слово, начинающееся с той же буквы, что и слово, которое он уже использовал. Во-первых, это правда? А во-вторых, похоже, вы не соблюдали это правило при переводе. Почему бы нет?

Это правда, хотя и не о его ранних работах. Об этом шла дискуссия среди российских критиков. Одни называют это трюком, другие — оковами. Я знаю, что Довлатов использовал это не как прием или уловку. Он использовал это, чтобы замедлить себя. Он должен был быть механизмом саморедактирования.

И нет, в переводе я этого не делал. Распространение статей на английском сделало бы это невозможным. И мне пришлось бы изменить слишком много. Когда папа делал это, например, он легко менял имя персонажа или город, чтобы получить нужную ему букву.Я не думаю, что переводчики могут это сделать. Или мы можем?

Ваша мать — главный персонаж этого романа и всех произведений вашего отца. Она читала перевод? Что она думает?

Она прочитала перевод, хотя после почти сорока лет пребывания здесь некоторые нюансы английского все еще ускользают от нее. Тем не менее, она нашла две опечатки! Она говорит мне, что ей понравилось. Она думала, что это хорошо читается и смешно. Ей особенно понравилась сцена, где рассказчик встречает двух деревенских пьяниц.

Название вызвало некоторые проблемы. По-русски это Заповедник , что означает Заповедник . Но вместо этого вы выбрали Пушкинские горы .

Это было первое и самое большое препятствие. Заповедник может означать несколько вещей — приют для животных или участок земли, отведенный для людей, например, индейское племя, что может иметь негативные коннотации, или музей-усадьбу, что является очень советским понятием. Так что это своего рода очерченная зона, созданная человеком для хранения вещей, и это музей, идея которого казалась моему отцу противоестественной.К сожалению, на английском языке The Preserve выражает только некоторые из этих значений и, вырванное из контекста, не имеет отношения к темам книги. Так что да, перевод названия был моей первой неудачей!

 

В Россию, с жесткой любовью

Есть что-то упрямое и глубоко непривлекательное в этой привязанности к обездвиженной человеческой форме. Другие города могут найти место в своих сердцах для абстрактных статуй, символических монументов, но только не вы, Москва: вы хотите, чтобы каждый из них был похож на гигантского человека (за исключением аиста).Однажды я ненадолго участвовал в работе по установке памятника правозащитнику и лауреату Нобелевской премии мира Андрею Сахарову. На своем первом собрании группа выдающихся и во всем остальном разумных писателей, журналистов и художников подняла вопрос об антропоморфизме. Я оказался в меньшинстве — остальные считали, что население крупнейшего города Европы не готово к куску камня, похожему не на человека, а на что-то другое. Тогда вдова Сахарова Елена Боннэр поставила точку в процессе, заявив, что город и страна, за которую он стоит, не заслуживают памятника великому человеку.Это была старая сварливая женщина, овладевшая искусством бескомпромиссности, черта, которая вам, Москва, менее всего нравится в людях. Вы требуете, чтобы жители и гости постоянно подстраивались под ваши прихоти и неудобства, большие и малые, будь то ежедневные четырехчасовые пробки, почти полное отсутствие левых поворотов в центральной части города или расстояния между остановками общественного транспорта, пройти пешком мог только один из этих гранитных великанов и только в хорошую погоду.

Однако в Москве есть проспект Сахарова, улица такая короткая, что почти квадратная. Напротив, проспект Андропова, названный в честь советского лидера, который также руководил КГБ, тянется примерно на четыре мили.

Я любил один московский памятник. Он расположен недалеко от вершины Воробьевых гор, которые имеют двойное отличие: это одна из самых высоких возвышенностей Москвы и единственный (крошечный) кусочек практически нетронутой природы в городе. Если немного спуститься с холма со смотровой площадки, с которой в ясный день Москва обманчиво выглядит мирной, хорошо освещенной долиной, то обнаружится причудливое строение с деревянным полом и гранитной полукруглой полустеной, плюс гранитная стела.В стену вделана форма в виде свитка, на которой лица двух подростков нежно смотрят друг на друга. Он увековечивает память Александра Герцена и Николая Огарева, приехавших сюда в 1827 году, чтобы на глазах у всей Москвы поклясться друг другу в том, что они посвятят свою жизнь борьбе за демократию. В то время они были подростками и говорили правду.

Сочинения Герцена до сих пор содержат одни из самых точных описаний русских привычек и мышления, которые, по-видимому, оставались неизменными на протяжении почти двух столетий.Возьмите этот отрывок из его воспоминаний «Былое и думы», в которых он описывает свою первую встречу с Западной Европой:

«Вечером я пошел в маленький, грязный, убогий театр, но вернулся из него взволнованный, не актерами, а зрителями, состоявшими в основном из рабочих и молодежи; в антрактах все разговаривали свободно и громко, все надевали шляпы (вещь чрезвычайно важная, такая же важная, как право носить бороду и т. п.). Эта легкость и свобода, этот элемент большей безмятежности и живости импонирует русскому, когда он приезжает за границу.Петербургское правительство до того еще так грубо и неотесанно, до того решительно ничего, кроме деспотизма, что оно даже любит внушать страх; оно хочет, чтобы все трепетало перед ним, — словом, оно хочет не только власти, но и театральной демонстрации ее. Для петербургских царей идеалом общественного порядка являются сени и казармы».

Другими словами, характер российского режима не изменился, когда Петр Великий заставил своих подданных сбрить бороды и перенес резиденцию правительства из Москвы в Санкт-Петербург.Петербург. Не изменилось оно и тогда, когда Ленин перенес его обратно в Москву. С тех пор он не изменился; оно по-прежнему «хочет, чтобы все трепетало перед ним». Сам Герцен эмигрировал на запад, жил в Италии и во Франции, пытался революционным образом создать свою семью с катастрофическими последствиями, потерял жену из-за туберкулеза, к нему присоединились Огарев и его жена, и тотчас закрутил с ней роман. Все это время он публиковал революционные статьи, журналы и мемуары. Но Россия осталась Россией.

Этот странный памятник был построен в 1979 году.К 1990-м годам он зарос кустарником, полстены и стела были покрыты граффити, а пол — окурками. Именно сюда я любил приводить свои даты 1990-х годов: это был практически секретный памятник, и гомоэротичность изображения была безошибочной. Потом Том Стоппард написал «Берег утопии», девятичасовую пьесу о революционной борьбе Герцена, общественной и личной, потом ее перевели на русский язык и поставили в Москве, и когда Стоппард пришел на премьеру, то попросил показать Памятник Воробьевы горы.По-видимому, он был настолько ошеломлен его состоянием, что вскоре нашлись деньги на очистку и ремонт строения.

После этого дела пошли под откос. Сейчас Воробьевы горы вошли в состав Парка Горького, что, вероятно, означает, что его вот-вот благоустроят и коммерциализируют. Преображение ваших парков, Москва, — это отдельная душераздирающая история. Несколько лет назад городская управа решила, что нужно приручить свою молодежь — таких, которые носили бороды и надевали шапки в антрактах во времена Герцена, а теперь, кроме шапок и бород, еще и очень Обтягивающие джинсы.Специально назначенному человеку, Сергею Капкову, было присвоено звание министра культуры в правительстве Москвы и поставлена ​​задача привлечь хипстеров в свои ряды. Он начал с того, что очистил Парк Горького от устаревших каруселей и буйных пьяниц и установил Wi-Fi, эспрессо и велосипедные дорожки. Хипстеры заполонили место и обожествили Капкова.

ЛОЖНАЯ РОЗА Якоб Вегелиус @pushkinpress #TheFalseRose #SallyJones – Уголок чтения Джеки

Доступно сейчас | Твердый переплет |

Я хотел бы поблагодарить Поппи Стимпсон из Pushkin Press за то, что она позволила мне участвовать в обзоре блога для этой книги

ОБЗОР

Когда Салли Джонс и Шеф обнаруживают любопытное ожерелье в форме розы, спрятанное на борту их любимой Королевы Гудзона , это становится началом опасного приключения для морской гориллы и ее верного друга.Решив докопаться до сути тайны, они отправились в Глазго. Там они попадают в лапы самой безжалостной банды города, которой командует грозная королева контрабандистов, которая не остановится ни перед чем, чтобы украсть ожерелье для себя.

Находясь в плену в сотнях миль от дружбы и безопасности, Салли Джонс должна использовать всю свою силу, решимость и доброту, чтобы сбежать и разгадать таинственную историю ложной розы — запутанную историю, ведущую от Лиссабона до Шетландских островов и Южных морей.

МОЙ ОТЗЫВ

Хотя эта книга в основном предназначена для детей, взрослому тоже будет очень интересно ее прочитать. Это продолжение The Murderers Ape , которое я еще не читал, но купил после прочтения этой книги. Я хотел посмотреть, какие приключения были у Салли Джонс до этой книги. Эту книгу можно читать отдельно, поэтому необязательно читать предыдущую книгу, чтобы прочитать эту. Вся история совершенно новая, просто приятно видеть, как другие ее персонажи вошли в жизнь Салли.

Вся история рассказывается с точки зрения Салли Джонс, но Салли Джонс не человек, а обезьяна. Если вам нравится книга, полная замечательных персонажей, не смотрите дальше, потому что читать ее — сплошное удовольствие, и, честно говоря, если вы взяли ее и начали читать, вы не обязательно подумали бы, что это детская книга, потому что она делает хорошее чтение и для взрослых.

У писателя есть способность вовлечь вас в историю и заставить вас почувствовать, что вы находитесь в ее гуще. Все оживает, будь то персонажи, корабль или место, где действие истории происходит в то время. Вы можете изобразить персонажей, но этому также способствуют красивые черно-белые иллюстрации в начале книги.

Это так же хорошо, как и любая книга в жанре экшн, саспенс, детектив, которую вы могли бы прочитать, история держит читателя вовлеченным и прикованным от начала до конца. В этом приключении Салли и вождь Генри Коскела все еще пытаются починить свою лодку Hudson Queen из последнего приключения.Средств немного мало, поэтому им приходится хвататься за работу, где они могут.

Но когда Салли и Шеф находят ожерелье необычной формы, спрятанное на борту «Гудзонской королевы», это приводит к еще одному морскому приключению. Кто такой Генри Дженкинс на самом деле? Что он делал на Hudson Queen, когда они впервые встретились? Что он искал? Он сказал, что ему интересна лодка, но выдумал ли он это? Салли определенно удается каким-то образом попасть в передряги с множеством поворотов, даже будучи затянутым в криминальный мир Глазго. Кроме того, не так много вещей, к которым Салли не может приложить руки: инженер, вышибала, работающий на ярмарке, контрабандист, но, самое главное, друг.

Салли видит во всех только хорошее, несмотря на то, как с ней иногда обращаются, она добрая и сострадательная, и обычно ей удается обратить людей в свою точку зрения. Она восхитительный персонаж, о котором вы просто хотите узнать больше.

Так что, если вы ищете немного приключений, купите себе копию этого, возьмите одеяло, свернитесь с горячим напитком и погрузитесь в блестящую историю.

Это абсолютное ⭐️⭐️⭐️⭐️⭐️ чтение, приключения и веселье с замечательными запоминающимися персонажами. Если вам 10 или 70 лет, вы можете наслаждаться этим. Я с нетерпением жду возможности прочитать больше о приключениях Салли Джонс.

ОБ АВТОРЕ

Якоб Вегелиус — шведский писатель и иллюстратор, живущий и работающий в небольшой деревушке Мортфорс. Ложная роза является его продолжением Обезьяна-убийца, , который получил августовскую премию за лучшую детскую книгу и премию Северного совета в области детской и юношеской литературы. Он также выиграл ведущие детские книжные премии в Германии и Франции и был выбран Международной молодежной библиотекой «Белый ворон». Легенда о Салли Джонс также можно приобрести у детей Пушкина, посетите Якоба на jakobwegelius.com.

Посмотрите, что другие читатели думают об этой книге.

Нравится:

Нравится Загрузка…

Пушкин Пресс |

Написано Эриком Фэй и переведено с французского Сэмом Тейлором. Призрак Фредерика Шопена — третья книга из серии «Уолтер представляет», изданной издательством Pushkin Press.Каждая книга в этой серии является отдельной (пока что), поэтому нет необходимости читать другие, прежде чем углубляться в эту, хотя я настоятельно рекомендую вам это сделать, если вы поклонник тайн из разных уголков мира. .

Действие романа происходит в 1995 году в Праге, где Вера Фолтынова, женщина средних лет, утверждает, что может видеть призрак Фредерика Шопена, знаменитого композитора, который диктует ей новую музыку, на которую у него не было времени. успокоиться перед безвременной кончиной.Что делает историю Веры еще более интригующей, так это тот факт, что у нее нет никакого особого музыкального образования, кроме нескольких уроков игры на фортепиано, которые она брала в очень молодом возрасте, и все же эксперты утверждают, что музыка, которую она создает (под диктовку призрака Шопена ) прекрасно сочетается с остальным творчеством композитора.

Эта история привлекает внимание всех в Праге, поэтому журналисту Людвику Слани поручают снять документальный фильм о Вере и ее истории, хотя он совершенно ей не верит.Чтобы раскрыть предполагаемое мошенничество Веры, журналист заручается поддержкой Павла Черного, бывшего агента тайной полиции, который тайно следит за женщиной средних лет и расследует ее и ее прошлое. Является ли все это хорошо продуманным замыслом, чтобы обмануть всех, или Вера действительно способна видеть призрак Шопена?

Роман рассказывается с точки зрения журналиста Людвика Слани и агента полиции Павла Черного, каждый из которых рассказывает о своих встречах и опыте с Верой. Хотя это звучит совершенно фантастично, сюжет на самом деле вдохновлен реальной историей Розмари Браун (1916-2001), английского композитора, которая утверждала, что духи нескольких композиторов диктовали ей свою новую музыку. Это очень атмосферная история, в которой автор переносит нас в живописную Прагу с ее живописными видами и загадочными историями, где мы узнаем больше о Вере и приближаемся к разгадке тайны, которая ее окружает.

Углубляясь в прошлое Веры, автор очень красноречиво сочетает ее личную историю с историей самой Чехии, поскольку распад бывшего государства Чехословакия произошел всего за пару лет до текущих событий романа.

«Мы все все еще были в шоке, я думаю, между эйфорией и недоумением, изумленные тем, что в одно прекрасное утро проснулись в двух странах, тогда как накануне мы легли спать в одной.

Местоположение 905 (версия для Kindle)

Проза Файе прекрасно сплетена, и мне особенно понравились его описания, так как я действительно чувствовал, что гуляю по мощеным улицам Праги вместе с Черны, и все это время в моих ушах звучали новые партитуры Шопена.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.