Содержание

Новое публичное управление — Липсет Роль политической культуры

Роль политической

культуры

Сеймур Мартин Липсет

 

Хуан Линц (Juan Linz) и Дональд Горовиц (Donald Horowitz) достойны похвалы за то, что они вернули к жизни дискуссию о взаимоотношении между конституционными системами — президентской и парламентской — и условиях, способствующих стабильной демократии. Линц, основываясь большей частью на опыте Латинской Америки, отмечает, что большинство президентских систем неоднократно заканчивались неудачей. Горовиц, исследующий Азию и Африку, подчеркивает, что большинство парламентских систем, особенно те, попытки создания которых предпринимались почти во всех африканских странах и некоторых новых государствах послевоенной Азии, также закончились неудачей. Он также мог бы указать на крах демократического парламентаризма в период между двумя войнами в Испании, Португалии, Греции, Италии, Австрии, Германии и большей части Восточной Европы. И наоборот, в дополнение к преуспевающим парламентским режимам Северной Европы и индустриально развитых частей Британского Содружества наций, можно отметить такие примеры стабильного и демократического президентского правления, как Франция (в период Пятой Республики), Чили (до Альенде), Коста-Рика и Уругвай (в течение большей части этого столетия).

Разумеется, наличие тесной связи между конституционными вариациями типов исполнительной власти и демократическим либо авторитарным результатом — не очевидно. Как подчеркивает Линц, парламентское правление (особенно в тех случаях, когда ни одна из нескольких партий не имеет четко выраженного большинства) предоставляет отдельным избирательным округам больший доступ к процессу принятия решений, чем они имели бы при президентском правлении, и как бы помогает привязать эти округа к государству. При президентском правлении группы, выступающие против президентской партии, могут посчитать себя маргинализованными и попытаться подорвать легитимность президентской власти. Поскольку президентское правление предусматривает передачу властных полномочий и окончательной ответственности одному лицу, некоторые ученые считают эту систему правления внутренне нестабильной; ее неудачи могут привести к отторжению символа власти. Власть представляется более многообразной при парламентских режимах.

Однако реальность — вещь очень сложная. Учитывая разделение властей между президентом и законодательным собранием, премьер-министры и их кабинеты более сильны и могут уделять меньше внимания запросам особых групп населения. Премьер-министр, за которым стоит большинство в парламенте, располагает гораздо большей властью, чем американский президент. Такие парламенты в основном голосуют в поддержку бюджетов, законопроектов и политических решений, предлагаемых правительством. Члены правящей партии должны голосовать таким образом, иначе кабинет падет и будут назначены новые выборы. В отличие от них, парламентарии от оппозиции, несмотря на свободу дискутировать, критиковать или голосовать против политики исполнительной власти, редко могут на нее повлиять.

При президентском правлении ситуация совершенно иная. Сроки полномочий президента и кабинета министров не зависят от голосования в законодательном собрании. В результате этого партийная дисциплина, скажем, в американском конгрессе гораздо слабее, чем в британском парламенте. В США и других президентских системах наличие различных интересов и групп внутри партий приводит к созданию межпартийных альянсов по тем или иным вопросам. Местные интересы лучше представлены в конгрессе, поскольку члену палаты представителей для переизбрания необходима поддержка своего избирательного округа и он может голосовать против своего президента или партии. В то же время член британского парламента обязан поддерживать своего премьер-министра и партию, даже если этими действиями он лишит себя поддержки своего избирательного округа.

Тот факт, что наличие президентского правления способствует слабости партий и исполнительной власти, в то время как парламентское правление имеет противоположную тенденцию, разумеется, влияет на природу и, возможно, условия осуществления демократии. Однако в большинстве исследований ошибочно высказывается прямо противоположное суждение: что президент внутренне более силен и сосредоточивает в своих руках большую власть, чем премьер-министр. Я бы подчеркнул, что условием силы кабинета министров является необходимость проведения новых выборов при поражении кабинета в ходе парламентского голосования. Там, где парламент продолжает функционировать, а новый кабинет министров формируется из коалиции партий, ни одна из которых не располагает большинством, парламентские кабинеты министров могут быть слабыми, как это было в Веймарской Республике, Третьей и Четвертой Французских Республиках, современных Израиле и Индии.

В своей последней книге «Континентальный раздел», где я сравниваю государственные институты и ценности США и Канады, я отмечаю, что отличие между президентской и парламентской системами в этих двух сопоставимых по размерам федеральных государствах приводит к наличию двух слабых партий в США и многочисленных сильных партий в Канаде. Система США представляется более стабильной; с 1921 года Канада была свидетелем подъема и падения более чем полудесятка значительных «третьих партий». Американский принцип избрания одного человека на пост президента или губернатора заставляет «различные группы… идентифицировать себя с одним из двух основных избирательных альянсов, исходя из того принципа, который представляется им наиболее существенным для раздела.

Каждый крупный альянс или коалиционная партия содержит в себе различные группы интересов, которые добиваются победы друг над другом в ходе первичных выборов».

В отношении Канады я делаю вывод о том, что «изменения в ее избирательной системе, очевидно, явились результатом не острой нестабильности или напряженности», а, скорее, самой ее политической системы. В действительности необходимость существования дисциплинированных парламентских партий «способствует трансформированию политических протестов, общественных движений, недовольства политикой основной партии в том или ином регионе или иными аспектами жизни в третьи, четвертые или пятые партии». Не связанные жесткой дисциплиной партии, характерные для президентской системы США, гораздо легче амортизируют волны протеста в рамках традиционных механизмов, чем это способны сделать канадские парламентские партии.

 

Культурный фактор

Остается вопрос: почему в большинстве латиноамериканских государств положение дел обстояло не так, как в политической системе США? Ответ заключается в экономических и культурных факторах.

Сравнение политических систем показывает, как я отмечал еще в 1960 году в своей книге «Политик», что большинство стабильных демократий находится среди более богатых и более протестантских стран. Если не принимать во внимание страны «четвертого» мира, самые неразвитые, то мы увидим, что менее стабильные демократические режимы характерны для католических и более бедных стран. За последнее время, разумеется, ситуация несколько изменилась. В непротестантских южноевропейских государствах (Греция, Италия, Португалия и Испания) были созданы парламентские демократии, в то время как в большинстве католических латиноамериканских стран установились избирательные системы, построенные на соперничестве кандидатов и президентском правлении.

Я не намерен возвращаться к своему прежнему описанию различных социальных условий для развития демократии, лишь отмечу, что соотнесенность демократии, протестантства и наличия прошлых связей с Британией подчеркивает значение культурных факторов. В этой связи можно отметить, что в канадской «латинской» (франкоязычной и католической) провинции Квебек, по всей видимости, отсутствовали условия для плюралистической партийной системы и демократических прав до шестидесятых годов двадцатого века, в то время как англоязычная и протестантская часть страны располагала стабильной многопартийной системой с демократическими гарантиями уже почти целое столетие.

В 1958 году политолог Пьер Трюдо (Pierre Trudeau) (который впоследствии в течение шестнадцати лет находился на посту премьер-министра Канады), пытаясь объяснить, почему «франко-канадцы фактически не верили в возможность достижения демократии для себя» и не имели функционирующей системы соперничающих между собой партий, писал: «франко-канадцы — католики, а католические народы не всегда были яростными сторонниками демократии. В духовных вопросах они автократичны и… часто не желают искать разрешения светских проблем посредством простого подсчета голосов».

Трюдо, разумеется, упомянул и другие факторы, особенно те, которые внутренне присущи положению его франкоязычных соотечественников как меньшинства, страдающего от экономического спада, однако, как он отметил, основная проблема состоит в том, что Канада имеет две отличающиеся друг от друга культуры и политические системы в рамках одного набора правительственных и конституционных установлений. Квебек, как большинство стран Южной Америки, может быть охарактеризован как одновременно латинский и американский, и его политическая жизнь в период до 1960 года в большей степени напоминала другие латинские государства, чем англоязычные страны, будь то парламентские или президентские.

Квебек, разумеется, сильно переменился за время, прошедшее с начала шестидесятых годов, и теперь здесь имеется стабильная двухпартийная система. Однако эти политические перемены сопровождались крупными изменениями в ориентации и поведении католической церкви, в содержании образовательной системы, экономическом развитии и мобильности населения, особенно франкоязычного. Единственное, что осталось неизменным,- официальная политическая система. Мусульманские страны также могут рассматриваться как отдельная группа. Почти все они были авторитарными, с монархическими или президентскими системами правления. Было бы нелегко приписать слабость демократии в этих государствах типу существующих здесь политических институтов. Некоторые исследователи утверждают, что ислам делает достижение политической демократии западного образца исключительно трудным, поскольку он не признает разделения духовной и светской власти. Таким утверждениям не следует быть чересчур категоричными, поскольку, как и в христианстве, с течением времени учения и практическая деятельность могут меняться.

Майрон Винер (Myron Wiener) подтверждает значение культурных факторов следующим замечанием: почти все послевоенные «новые государства», для которых характерны стабильные демократические режимы, являются бывшими британскими колониями, как и некоторые другие страны (Нигерия, Пакистан), где в течение более непродолжительного времени также существовали выборные институты, основанные на соперничестве между кандидатами. Почти ни в одной из бывших колоний Бельгии, Голландии, Франции, Португалии или Испании этого не было. В сравнительно-статистическом анализе факторов, сопутствующих демократическому процессу в странах третьего мира, который я провожу, одним из наиболее мощных факторов, благоприятствующих становлению демократии, выступает практическое знакомство с британским правлением в прошлом.

Культурными факторами, связанными с особенностями предшествующего исторического развития, исключительно трудно манипулировать. Политические институты — в том числе избирательные системы и конституционное устройство — меняются с большей легкостью. Поэтому те, кто озабочен укреплением возможности перехода к стабильному демократическому управлению, сосредотачивают свое внимание на них. Если, однако, не принимать во внимание Пятую Французскую Республику и ограничения на парламентское представительство малых партий, существующие в Западной Германии, есть немного свидетельств того, что усилия в этом направлении привели к значительным результатам, к тому же второй пример также довольно сомнителен.

Понятие и роль политической культуры

В теории культуры давно отмечается обилие подходов к трактовке феномена культуры – факт хорошо известный гуманитариям. Однако все это разнообразие определений можно свести к нескольким группам. Прежде всего, это «ценностное» понимание культуры, при котором под культурой понимается совокупность материальных и духовных ценностей народа или человечества в целом. Действительно, ни одно общество не может существовать и развиваться без накопления опыта предшествующих поколений, ибо только на их основании становится возможной жизнь последующих. Согласно другому – «деятельностному» («технологическому») – подходу, культура есть способ жизнедеятельности. Все люди спят, едят, трудятся, любят, но в каждом обществе это делают по-своему. Именно «быт и нравы», или принятые в данном сообществе способы, осуществления жизненных актов понимаются здесь как выражение конкретной культуры. В «деятельностно-технологическом» понимании к культуре относятся и такие сомнительные, с точки зрения ценностного подхода, явления как, скажем «культура преступного мира», «технология» средств массового уничтожения. Существует и третье понимание, когда культурными признаются не все без исключения способы осуществления жизнедеятельности, а только такие, которые способствуют развитию, совершенствованию и возвышению человека.

«Ценностный», «деятельностно-технологический», «человекотворческий», каждый в чем-то по своему справедлив, поскольку акцентирует внимание на разных, но, в то же время, действительно важных сторонах культуры. Особый интерес представляет предложенное Ю. М. Лотманом определение культуры как «внегенетического механизма наследования социального опыта». Действительно, в отличие от животного, поведение человека программируется не только и не столько генетически, сколько социально-культурно. Поведение животного регулируется инстинктами, то есть является врожденным, полностью заданным каждому животному и каждому виду животных генетически. Животное, а точнее – вид, выживает за счет того, что он уже «заранее» приспособлен жизни в определенной среде. Если же среда меняется вид может сохраниться только за счет изменения генотипа (мутации). Человек, не меняясь как биологический вид, он изменяет саму окружающую среду, как бы заставляя ее «мутировать» в нужном ему направлении: он заменяет природную среду искусственно создаваемой культурной средой, превращая натуру в культуру. Но, оказываясь в новой, им самим созданной среде, человек испытывает на себе ее обратное воздействие. Его собственное «творение», в свою очередь, начинает изменять его самого – но уже не как вид, а как личность.

В этом плане, обобщая упомянутые подходы, культуру можно понимать как систему порождения, накопления, хранения, передачи социального опыта.

Культура упорядочивает деятельность человека тем, что фиксирует конкретные нормы – правила этой деятельности по достижению целей. Последние могут быть конкретными, выражающими представления о желаемом результате, а могут и выражать представления о нереализуемом полностью, но желаемом идеале (истины, добра, красоты, свободы, святости). В обоих случаях речь идет о материальных и духовных ценностях – образцах желаемого должного. Ценности – не предметы, не вещи, а их значения для человека и общества. Мир ценностей – мир значений. Здание – памятник культуры, книга – ценности не в силу их материальной вещественности, а в силу того значения, которое они имеют для социального опыта и памяти о нем. Ценностные установки и ориентации определяют стремления и намерения людей. Их реализация предполагает деятельность, осуществляемую по каким-то правилам, образцам – тем же нормам, определяющим социально приемлемые средства и способы достижения целей. Наиболее развитой формой норм являются институты, к динамике формирования и развития которых мы еще вернемся.

Ценности и нормы образуют единые комплексы – нормативно-ценностные системы. В основе любой сферы человеческой деятельности мы можем обнаружить такую нормативно-ценностную систему. Деятельность всякого социального института от религиозной секты до Академии наук, от политической партии, до семейного круга строится на том или ином нормативно-ценностном фундаменте. Именно в нем аккумулируется социальный опыт, который есть не что иное как совокупность определенных программ эффективной (результативной) целесообразной деятельности.

Культура, таким образом, предстает совокупностью нормативно-ценностных систем, действие которых закрепляется в многообразных формах вовлечения человека в социально упорядоченную деятельность. Формы такого вовлечения достаточно многообразны. Это и детские игры, и личный пример окружающих, прежде всего – родителей, и обучение (школьное и профессиональное) – все то, из чего складывается личный опыт личности. Итогом этого процесса и является социализация личности – формирование социального субъекта, способного к активной продуктивной деятельности.

В определенном отношении культура напоминает игру. Игра вообще имеет в культуре важнейшее значение. Важность этой свободной, вроде бы необязательной, несерьезной деятельности трудно переоценить. В играх усваивает первоначальный жизненный опыт ребенок. Игры взрослых не только связаны с досугом, отдыхом, развлечениями. Широкое применение имеют обучающие игры, деловые игры как метод принятия решения.

Художественное творчество включает в себя явно выраженный игровой компонент. Политика, бизнес во многом имеют соревновательный (игровой) характер. Конфликты, переговоры, даже войны содержат в себе игровые моменты. Религиозные ритуалы, придворный церемониал, дипломатический и бытовой этикет, все это происходит по правилам, представляющимся совершенно естественными их участникам, но с точки зрения постороннего наблюдателя могут показаться какими-то непонятными играми взрослых, серьезных людей. Все мы постоянно, удачно и не очень, играем какие-то социальные роли: ребенка, родителя, товарища, пассажира, покупателя, продавца и т. п. И вообще, как известно: что наша жизнь? – игра!

Что характерно для игры? Прежде всего, любая игра условна, осуществляется по каким-то правилам, о которых играющие договариваются специально или они должны быть им заранее известны и, пусть даже и молчаливо, приняты. Любая игра ограничена в пространстве и времени. Игра имеет какие-то границы, место: арена, площадка, стадион, стол… В нее можно войти, а можно выйти. Игра начинается, длится, заканчивается – имеет границы во времени. У каждой игры имеется свой сюжет, завязка, интрига, завершение, итог. Игра вызывает напряжение, требует мобилизации физических, интеллектуальных, духовных сил. Она вовлекает человека, способна доставить ему удовольствие и удовлетворение. Игра предполагает успех или неудачу, соревновательность. Каждая игра творит свой порядок, осуществляется по правилам и требует послушания этим правилам, их соблюдения. Тем самым игра объединяет, создает сообщества. Одновременно игра отделяет играющих от «непосвященных», создавая даже иногда атмосферу секретности. В игре выражаются способы деятельности и осмысления действительности, человека, его возможностей и целей.

Все эти характеристики применимы и к культуре, к человеческой жизни в целом. По отношению к самым серьезным вещам всегда можно найти какую-то внешнюю, стороннюю позицию, когда они предстают игрой. Но тогда – существует ли что-то «всерьез», не игра? Ответ на такой вопрос, фактически есть вопрос личностного самоопределения, смысложизненный выбор личностью ценностной позиции, задающей смысл его существования, с которой он оценивает себя и действительность всерьез. Другими словами, «игры», которые кем-то играются всерьез, составляют содержание его идентичности, самоопределения. Если признать, что игра – понятие более общее, чем культура, то можно сказать, что игра – «инстинкт» культуры, тогда как культура – «сознание» игры.

Культура «предлагает» человеку определенные программы деятельности, в которых человек осваивает действительность. Она как бы очерчивает горизонт этой действительности, показывая человеку, что он может желать в этой жизни и какие средства удовлетворения этих желаний могут быть доступны ему в его положении. А поскольку человек осмысляет мир только в контексте своей деятельности и ее программ, то культура очерчивает границы и осмысленного (имеющего значение и понятного) мира человека, «рисует» ему определенную картину этого мира. Такая «картина мира», система взглядов, мировоззрения и миропонимания является основанием отличия одной культуры от другой. Эта картина мира выражается и закрепляется в мифах, религиозных верованиях, философских учениях и научных теориях.

В свете сказанного политическую культуру можно рассматривать как механизм порождения, сохранения и трансляции политического опыта.

Если политика – деятельность, связанная с властными отношениями (принципами, нормами, институтами), гарантирующими жизнеобеспечение и развитие общества, то, вне зависимости от конкретной политической системы и исторической ситуации, реализация политического опыта предполагает решение вопросов о власти, жизнеобеспечении общества, а значит – проблем безопасности, развития, справедливого порядка, регулирующего реализацию интересов социальных акторов. При этом следует различать политику (policy), как конкретное решение, программу действий по решению проблем, реализации интересов, как конкуренцию различных идей, целей, интересов, например, в связи с легализацией нового закона, нормы, положения, и политику (politics) – как борьбу за получение и удержание власти.

При этом, однако, центральным, системообразующим политический опыт является феномен и идея власти, которая не сводится к формированию и развитию государства. Политическое существовало до возникновения государства, оно проявляется в отношениях между различными организациями, в гражданском обществе, в межличностных отношениях.

Таким образом, политическая культура включает в себя целый ряд компонентов:

? политические институты, включая собственно политическую систему государства, порождения и функционирования законодательной, исполнительной и судебной власти, политических партий и групп интересов, процедуры принятия политических решений, политической самоорганизации гражданского общества.

? политическое поведение, включая формы политического участия, профессиональной политической деятельности, традиции, практику правоприменения, разрешения конфликтов;

? политическое сознание, совокупность политических идей, знаний, убеждений, представлений, мнений.

Человек как социальное существо не принадлежит абстрактному обществу вообще. Его социальность всегда реализуется в конкретных общностях: семье, дворовой компании, компании школьных сверстников, трудовом коллективе, профессиональной группе. И для каждой из таких общностей характерны свои нормы, ценности, традиции и герои, предания и легенды, нередко – язык или жаргон. Культура всегда предстает не монолитным единством, а единством многослойным, многоукладным, наполненным пестротой быта нравов, обычаев. Люди всегда входят в некие профессиональные, возрастные, региональные и прочие сообщества, образующие «субкультуры». Субкультуры, выступая промежуточным звеном между личностью и обществом воздействуют на сознание человека, на его эмоциональную жизнь. В этом процессе огромную роль играют образцы, личный пример, подражание, формирующие представления о допустимом и недопустимом, правильном и неправильном, справедливом и несправедливом, честном и бесчестном.

Политическая культура реализуется на нескольких уровнях: как национальная политическая культура, как региональные политические культуры и как политические субкультуры, различающиеся, прежде всего, в зависимости от политических взглядов, убеждений и целей людей.

В политическом плане наиболее значимыми являются некоторые профессиональные субкультуры (бизнеса, чиновничества, военных, научного экспертного сообщества), возрастные (молодежь, ветераны и пенсионеры). Значимость их определяется как электоральными возможностями, так и другими формами социального капитала. Своей спецификой обладают и субкультуры политической элиты, иногда сознательно отделяющие себя от общего социума местом проживания, формами досуга, системой образования и т. д.

В целостной системе культуры общества политический опыт играет особую роль, обеспечивая совокупное единство этой системы. Политика в чем-то аналогична медицине. Так же как целью медицины является обеспечение здоровья (целостности) организма, так и целью политики является обеспечение здоровья (целостности) социума (общественного «организма»). Более полное содержание аналогии см. Табл. 1

Таблица. 1.

Аналогия медицины и политики

Это означает, что политика – не просто одна из подсистем социальной культуры, а одновременно, при этом и некий ее системообразующий принцип. Тем самым политическая культура:

– обеспечивает воспроизводство политической жизни, ее преемственность и развитие;

– участвует в социализации личности, усвоении ею норм и ценностей политической жизни конкретного общества, открывая личности возможность участвовать в жизни общества, реализовывать свои интересы в соответствии с принятыми политическими нормами, правилами;

– способствует обретению личностью сопричастности политической общности;

– выступает средством консолидации социальных сил и общества в целом.

В анализе и изучении политической культуры, таким образом, важны не только ценностные ориентации в поведении – в характере политической культуры необходимо учитывать также роль норм, институтов, политической системы, неоднозначность взаимоотношения политической культуры и политической системы, их взаимовлияние. Важны также учет динамики политической культуры, различных темпов ее регионального развития, наличие и роль этнических, религиозных, возрастных, гендерных субкультур.

Тем самым, на первый план в формировании и развитии политических культур выходят:

– ценностно-нормативные факторы формирования и развития общества

– стадии институционализации ценностно-нормативных комплексов культуры

– взаимосвязь политических и деловых национальных культур с субкультурами, включая организационные и корпоративные культуры.

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

роль интернет-коммуникаций (Youth Political Culture Transformation: The Role of the Internet Communications) by Dmitry Akaev :: SSRN

Вестник Поволжского института управления. 2016. No. 6 (57).

6 Pages Posted: 25 Jan 2017

See all articles by Dmitry Akaev