Содержание

Стихи про осень русских поэтов для детей

Сайт «Мама может все!» представляет красивые стихи про осень русских поэтов для детей. Осень любимое время года поэтов. Ей посвятили свои произведения такие поэты как Ф. Тютчев, А. Блок, С. Есенин, А.С. Пушкин, А. Фет, А. Барто, Н. Некрасов.

Стихи про осень Фёдора Тютчева для детей

***

Есть в осени первоначальной

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…

Где бодрый серп гулял и падал колос,
Теперь уж пусто всё — простор везде,-
Лишь паутины тонкий волос
Блестит на праздной борозде.

Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко ещё до первых зимних бурь —
И льётся чистая и тёплая лазурь
На отдыхающее поле…

***

Осенней позднею порою

Осенней позднею порою
Люблю я царскосельский сад,
Когда он тихой полумглою
Как бы дремотою объят,
И белокрылые виденья,
На тусклом озера стекле,
В какой-то неге онеменья
Коснеют в этой полумгле…
И на порфирные ступени
Екатерининских дворцов
Ложатся сумрачные тени
Октябрьских ранних вечеров —
И сад темнеет, как дуброва,
И при звездах из тьмы ночной,
Как отблеск славного былого,
Выходит купол золотой…

***

Вечер

Как тихо веет над долиной
Далекий колокольный звон,
Как шорох стаи журавлиной, —
И в шуме листьев замер он.

Как море вешнее в разливе,
Светлея, не колыхнет день, —
И торопливей, молчаливей
Ложится по долине тень.

***

Осенний вечер

Есть в светлости осенних вечеров
Умильная, таинственная прелесть:
Зловещий блеск и пестрота дерев,
Багряных листьев томный, легкий шелест,
Туманная и тихая лазурь
Над грустно-сиротеющей землею,
И, как предчувствие сходящих бурь,
Порывистый, холодный ветр порою,
Ущерб, изнеможенье — и на всем
Та кроткая улыбка увяданья,
Что в существе разумном мы зовем
Божественной стыдливостью страданья.

Стихи про осень Александра Блока для детей

***

Осень поздняя, Небо открытое

Осень поздняя. Небо открытое,
И леса сквозят тишиной.
Прилегла на берег размытый
Голова русалки больной.

Низко ходят туманные полосы,
Пронизали тень камыша.
На зеленые длинные волосы
Упадают листы, шурша.

И опушками отдаленными
Месяц ходит с легким хрустом и глядит,
Но, запутана узлами зелеными,
Не дышит она и не спит.

Бездыханный покой очарован.
Несказанная боль улеглась.
И над миром, холодом скован,
Пролился звонко-синий час.

***

Осенняя элегия

Медлительной чредой нисходит день осенний,
Медлительно крутится жёлтый лист,
И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист —
Душа не избежит невидимого тленья.

Так, каждый день стареется она,
И каждый год, как жёлтый лист кружится,
Всё кажется, и помнится, и мнится,
Что осень прошлых лет была не так грустна.

***

Осенний вечер так печален

Осенний вечер так печален;
Смежает очи тающий закат…
Леса в безмолвии холодном спят
Над тусклым золотом прогалин.

Озер затихших меркнут дали
Среди теней задумчивых часов,
И стынет всё в бесстрастьи бледных снов,
В покровах сумрачной печали!

Стихи про осень Сергея Есенина для детей

***

Буря

Дрогнули листочки, закачались клены,
С золотистых веток полетела пыль…
Зашумели ветры, охнул лес зеленый,
Зашептался с эхом высохший ковыль…

Плачет у окошка пасмурная буря,
Понагнулись ветлы к мутному стеклу
И качают ветки, голову понуря,
И с тоской угрюмой смотрят в полумглу…

А вдали, чернея, выползают тучи,
И ревет сердито грозная река,
Подымают брызги водяные кручи,
Словно мечет землю сильная рука.

***

Нивы сжаты, рощи голы

Нивы сжаты, рощи голы,
От воды туман и сырость.
Колесом за сини горы
Солнце тихое скатилось.

Дремлет взрытая дорога.
Ей сегодня примечталось,
Что совсем-совсем немного
Ждать зимы седой осталось.

Ах, и сам я в чаще звонкой
Увидал вчера в тумане:
Рыжий месяц жеребенком
Запрягался в наши сани.

***

Гляну в поле, гляну в небо

Гляну в поле, гляну в небо —
И в полях и в небе рай.
Снова тонет в копнах хлеба
Незапаханный мой край.

Снова в рощах непасеных
Неизбывные стада,
И струится с гор зеленых
Златоструйная вода.

О, я верю — знать, за муки
Над пропащим мужиком
Кто-то ласковые руки
Проливает молоком.

***

Осень

Тихо в чаще можжевеля по обрыву.
Осень, рыжая кобыла, чешет гриву.
Над речным покровом берегов
Слышен синий лязг ее подков.

Схимник-ветер шагом осторожным
Мнет листву по выступам дорожным
И целует на рябиновом кусту
Язвы красные незримому Христу.

Стихи про осень Александра Сергеевича Пушкина для детей

***

В тот год осенняя погода

В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе,
Зимы ждала, ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь. Проснувшись рано,
В окно увидела Татьяна
Поутру побелевший двор,
Куртины, кровли и забор,
На стеклах легкие узоры,
Деревья в зимнем серебре,
Сорок веселых на дворе
И мягко устланные горы
Зимы блистательным ковром.
Все ярко, все бело кругом.

Отрывок из романа в стихах Евгений Онегин.

***

Осень

I

Октябрь уж наступил — уж роща отряхает
Последние листы с нагих своих ветвей;
Дохнул осенний хлад — дорога промерзает.
Журча еще бежит за мельницу ручей,
Но пруд уже застыл; сосед мой поспешает
В отъезжие поля с охотою своей,
И страждут озими от бешеной забавы,
И будит лай собак уснувшие дубравы.

II

Теперь моя пора: я не люблю весны;
Скучна мне оттепель; вонь, грязь — весной я болен;
Кровь бродит; чувства, ум тоскою стеснены.
Суровою зимой я более доволен,
Люблю ее снега; в присутствии луны
Как легкий бег саней с подругой быстр и волен,
Когда под соболем, согрета и свежа,
Она вам руку жмет, пылая и дрожа!

III

Как весело, обув железом острым ноги,
Скользить по зеркалу стоячих, ровных рек!
А зимних праздников блестящие тревоги?..
Но надо знать и честь; полгода снег да снег,
Ведь это наконец и жителю берлоги,
Медведю, надоест. Нельзя же целый век
Кататься нам в санях с Армидами младыми
Иль киснуть у печей за стеклами двойными.

IV

Ох, лето красное! любил бы я тебя,
Когда б не зной, да пыль, да комары, да мухи.
Ты, все душевные способности губя,
Нас мучишь; как поля, мы страждем от засухи;
Лишь как бы напоить, да освежить себя —
Иной в нас мысли нет, и жаль зимы старухи,
И, проводив ее блинами и вином,
Поминки ей творим мороженым и льдом.

V

Дни поздней осени бранят обыкновенно,
Но мне она мила, читатель дорогой,
Красою тихою, блистающей смиренно.
Так нелюбимое дитя в семье родной
К себе меня влечет. Сказать вам откровенно,
Из годовых времен я рад лишь ей одной,
В ней много доброго; любовник не тщеславный,
Я нечто в ней нашел мечтою своенравной.

VI

Как это объяснить? Мне нравится она,
Как, вероятно, вам чахоточная дева
Порою нравится. На смерть осуждена,
Бедняжка клонится без ропота, без гнева.
Улыбка на устах увянувших видна;
Могильной пропасти она не слышит зева;
Играет на лице еще багровый цвет.
Она жива еще сегодня, завтра нет.

VII

Унылая пора! очей очарованье!
Приятна мне твоя прощальная краса —
Люблю я пышное природы увяданье,
В багрец и в золото одетые леса,
В их сенях ветра шум и свежее дыханье,
И мглой волнистою покрыты небеса,
И редкий солнца луч, и первые морозы,
И отдаленные седой зимы угрозы.

VIII

И с каждой осенью я расцветаю вновь;
Здоровью моему полезен русской холод;
К привычкам бытия вновь чувствую любовь:
Чредой слетает сон, чредой находит голод;
Легко и радостно играет в сердце кровь,
Желания кипят — я снова счастлив, молод,
Я снова жизни полн — таков мой организм
(Извольте мне простить ненужный прозаизм).

IX

Ведут ко мне коня; в раздолии открытом,
Махая гривою, он всадника несет,
И звонко под его блистающим копытом
Звенит промерзлый дол и трескается лед.
Но гаснет краткий день, и в камельке забытом
Огонь опять горит — то яркий свет лиет,
То тлеет медленно — а я пред ним читаю
Иль думы долгие в душе моей питаю.

X

И забываю мир — и в сладкой тишине
Я сладко усыплен моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:
Душа стесняется лирическим волненьем,
Трепещет и звучит, и ищет, как во сне,
Излиться наконец свободным проявленьем —
И тут ко мне идет незримый рой гостей,
Знакомцы давние, плоды мечты моей.

XI

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы легкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.
Так дремлет недвижим корабль в недвижной влаге,
Но чу! — матросы вдруг кидаются, ползут
Вверх, вниз — и паруса надулись, ветра полны;
Громада двинулась и рассекает волны.

XII

Плывет. Куда ж нам плыть?
. . . . . . . . . . . .

***

Уж небо осенью дышало

Уж небо осенью дышало,
Уж реже солнышко блистало,
Короче становился день,
Лесов таинственная сень
С печальным шумом обнажалась,
Ложился на поля туман,
Гусей крикливых караван
Тянулся к югу: приближалась
Довольно скучная пора;
Стоял ноябрь уж у двора.

Отрывок из поэмы Евгений Онегин.

Стихи про осень Афанасия Фета для детей

***

Задрожали листы, облетая

Задрожали листы, облетая,
Тучи неба закрыли красу,
С поля буря ворвавшися злая
Рвет и мечет и воет в лесу.

Только ты, моя милая птичка,
В теплом гнездышке еле видна,
Светлогруда, легка, невеличка,
Не запугана бурей одна.

И грохочет громов перекличка,
И шумящая мгла так черна…
Только ты, моя милая птичка,
В теплом гнездышке еле видна.

***

Опять осенний блеск денницы

Опять осенний блеск денницы
Дрожит обманчивым огнем,
И уговор заводят птицы
Умчаться стаей за теплом.

И болью сладостно-суровой
Так радо сердце вновь заныть,
И в ночь краснеет лист кленовый,
Что, жизнь любя, не в силах жить.

***

Осень

Как грустны сумрачные дни
Беззвучной осени и хладной!
Какой истомой безотрадной
К нам в душу просятся они!

Но есть и дни, когда в крови
Золотолиственных уборов
Горящих осень ищет взоров
И знойных прихотей любви.

Молчит стыдливая печаль,
Лишь вызывающее слышно,
И, замирающей так пышно,
Ей ничего уже не жаль.

***

Осенняя роза

Осыпал лес свои вершины,
Сад обнажил свое чело,
Дохнул сентябрь, и георгины
Дыханьем ночи обожгло.

Но в дуновении мороза
Между погибшими одна,
Лишь ты одна, царица-роза,
Благоуханна и пышна.

Назло жестоким испытаньям
И злобе гаснущего дня
Ты очертаньем и дыханьем
Весною веешь на меня.

***

Какая холодная осень

Какая холодная осень!
Надень свою шаль и капот;
Смотри: из-за дремлющих сосен
Как будто пожар восстает.

Сияние северной ночи
Я помню всегда близ тебя,
И светят фосфорные очи,
Да только не греют меня.

***

Осенью

Когда сквозная паутина
Разносит нити ясных дней
И под окном у селянина
Далекий благовест слышней,

Мы не грустим, пугаясь снова
Дыханья близкого зимы,
А голос лета прожитого
Яснее понимаем мы.

Стихи про осень Агнии Барто для детей

***

Но осень, осень скоро,
В саду желтеет лист,
Уже уехал в город
Володя-баянист.
И мы уедем… Осень…
Но как мы Дуню бросим?
Она у нас два срока
—Два месяца жила…
Вам не нужна сорока,
Сорока без крыла?

***

Осенью

В саду пожелтели,
Осыпались клёны,
И только скамейка
Осталась зелёной.
Стоит она
В тихой аллейке,
И дождик
Стучит по скамейке.
Мокнет скамейка
Под голой рябиной…
Летом была она
Автомашиной,
Она самолётом
Красивым была,
Приделали к ней
Два фанерных крыла.
Вновь проглянет солнце
Завтра поутру,
Вновь начнут ребята
Шумную игру.
Поплывёт по Каме,
По Волге поплывёт
Украшенный флажками
Зелёный пароход.

***

Жук

Мы не заметили жука
И рамы зимние закрыли,
А он живой, он жив пока,
Жужжит в окне,
Расправив крылья…
И я зову на помощь маму:
—Там жук живой! Раскроем раму!

***

Золотая осень

Осень листья рассыпает
— Золотую стаю.
Не простые, золотые
Я листы листаю.
Залетело на крыльцо
Золотое письмецо.
Я сижу, читаю…

***

Перед отлётом

Лопаты не при деле
— Работы нет в саду.
И рано поредели
Дубы в этом году.
Скворечники — пустые,
В них больше нет скворчат,
Скворечники пустые
Среди ветвей торчат.
И понимает каждый,
Что теплым дням конец.
Но осенью однажды
К нам в сад летит скворец.
Скворец! Смотрите, вот он!
Ему пора на юг,
А он перед отлетом
Домой вернулся вдруг.
К нам прилетела птица
Проститься.

Стихи про осень Николая Никрасова для детей

***

Осень

Прежде — праздник деревенский,
Нынче — осень голодна;
Нет конца печали женской,
Не до пива и вина.

С воскресенья почтой бредит
Православный наш народ,
По субботам в город едет,
Ходит, просит, узнает:

Кто убит, кто ранен летом,
Кто пропал, кого нашли?
По каким-то лазаретам
Уцелевших развезли?

Так ли жутко! Свод небесный
Темен в полдень, как в ночи;
Не сидится в хате тесной,
Не лежится на печи.

Сыт, согрелся, слава богу,
Только спать бы! Нет, не спишь,
Так и тянет на дорогу,
Ни за что не улежишь.

И бойка ж у нас дорога!
Так увечных возят много,
Что за ними на бугре,
Как проносятся вагоны,
Человеческие стоны
Ясно слышны на заре.

***

Славная осень

Славная осень! Здоровый, ядрёный
Воздух усталые силы бодрит;
Лёд неокрепший на речке студёной
Словно как тающий сахар лежит;

Около леса, как в мягкой постели,
Выспаться можно — покой и простор!
Листья поблекнуть ещё не успели,
Желты и свежи лежат, как ковёр.

Славная осень! Морозные ночи,
Ясные, тихие дни…
Нет безобразья в природе! И кочи,
И моховые болота, и пни —

Всё хорошо под сиянием лунным,
Всюду родимую Русь узнаю…
Быстро лечу я по рельсам чугунным,
Думаю думу свою…

***

Перед дождем

Заунывный ветер гонит
Стаю туч на край небес,
Ель надломленная стонет,
Глухо шепчет темный лес.

На ручей, рябой и пестрый,
За листком летит листок,
И струей сухой и острой
Набегает холодок.

Полумрак на всё ложится;
Налетев со всех сторон,
С криком в воздухе кружится
Стая галок и ворон.

Над проезжей таратайкой
Спущен верх, перед закрыт;
И «пошел!» — привстав с нагайкой,
Ямщику жандарм кричит…

Александр Блок. Наедине с осенью (сборник)

Александр Блок

Нет более трудной задачи, чем рассказать о запахе речной воды или о полевой тишине. И притом рассказать так, чтобы собеседник явственно услышал этот запах и почувствовал тишину.

Как передать «хрустальный звон», как говорил Блок, пушкинских стихов, возникающих в нашей памяти совершенно внезапно при самых разных обстоятельствах?

Есть в мире сотни замечательных явлений. Для них у нас нет еще слов, нет выражения. Чем удивительнее явление, чем оно великолепней, тем труднее рассказать о нем нашими помертвелыми словами.

Такой прекрасной и во многом необъяснимой нашей русской действительностью является поэзия и жизнь Александра Блока. Чем больше времени проходит со дня трагической смерти Блока, тем неправдоподобнее кажется нам самый факт существования среди нас этого гениального человека.

Он слился для многих из нас с необыкновенными людьми, с поэтами Возрождения, с героями общечеловеческих легенд. В частности, для меня Блок стоит в ряду любимейших полупризрачных, а то и вовсе призрачных людей, таких, как Орланд, Петрарка, Абеляр, Тристан, Леопарди, Шелли или до сих пор не понятый Лермонтов – мальчик, успевший сказать во время своей мгновенной жизни о жаре души, растраченном в пустыне.

Блок сменил Лермонтова. О нем он сказал печальные и точные слова: «В томленьях его исступленных – тоска небывалой весны».

Одной из больших потерь своей жизни я считаю то обстоятельство, что не видел и не слышал Блока.

Я не слышал Блока, не знаю, как он читал стихи, но я верю поэту Пясту, написавшему маленькое исследование об этом.

Тембр голоса у Блока был глухой, отдаленный, равномерно спокойный. Его голос доходил даже до его современников как голос из близкой дали. Было в нем нечто магическое, настойчивое, как гул долго затихающей струны.

Тот Блок, о котором я говорю, крепко существует в моем сознании, в моей жизни, и я никогда не смогу думать о нем иначе. Я провел с ним в молчании много ночей, у меня так часто падало сердце от каждой наугад сказанной и поющей строки. «Этот голос – он твой, и его непонятному звуку жизнь и горе отдам».

Таким он вошел в мою жизнь еще в далекой трудной юности, таким он остался для меня и сейчас, когда, по словам Есенина, «пора уже в дорогу бренные пожитки собирать».

Среди «бренных пожитков» никогда не будет стихов Блока. Потому что они не подчиняются законам бренности, законам тления и будут существовать, пока жив человек на нашей земле и пока не исчезнет «чудо из божьих чудес» – свободное русское слово.

Быть может, наше несколько обостренное и пронзительно-прощальное отношение к Блоку и объясняется тем, что рядом с нами притаилась водородная смерть. Стоит любому негодяю или безумцу нажать кнопку, чтобы погибло все, что составляет ценность человеческой жизни, и погиб сам человек. А так как негодяев много и они развязны, наглы и злы, то их соседство наполняет мирное человечество огромной тревогой. И в смятении этой тревоги мы с особенной болью чувствуем величие и ясность поэзии Блока. Но это – особая наша беда и особая тема.

Да, я жалею о том, что не знал Блока. Он сам сказал: «Сознание того, что чудесное было рядом с нами, приходит слишком поздно».

Оборванная жизнь необратима. Блока мы не воскресим и никогда уже не увидим в нашей повседневной жизни. Но в мире есть одно явление, равное чуду, попирающее все законы природы и потому утешительное. Это явление – искусство.

Оно может создать в нашем сознании все и воскресить все. Перечитайте «Войну и мир», и я ручаюсь, что вы ясно услышите за своей спиной смех спрятавшейся Наташи Ростовой и полюбите ее, как живого, реального человека.

Я уверен, что любовь к Блоку и тоска по Блоку так велики, что рано или поздно он возникнет в какой-нибудь поэме или повести, совершенно живой, сложный, пленительный, испытавший чудо своего второго рождения. Я верю в это потому, что страна не оскудела талантами и сложность человеческого духа еще не свелась к одному знаменателю.

Простите, но здесь мне придется сказать несколько слов о себе.

Я начал писать автобиографическую повесть и дошел в ней до середины своей жизни. Это не мемуары, но именно повесть, где автор волен в построении рассказа. Но в главном я более или менее придерживаюсь подлинных событий.

В автобиографической повести я пишу о своей жизни, какой она была в действительности. Но есть, должно быть, у каждого, в том числе и у меня, вторая жизнь, вторая биография. Она, как говорят, «не вышла» в реальной жизни, не случилась.

Она существует только в моих желаниях и в моем воображении.

И вот эту вторую жизнь я хочу написать. Написать свою жизнь такой, какой она бы непременно была, если бы я создавал ее по своей воле, вне зависимости от всяких случайностей.

Вот в этой второй «автобиографии» я хочу и могу вплотную встретиться с Блоком, даже подружиться с ним и написать о нем все, что я думаю, с тем великим признанием и нежностью, какие я к нему испытываю. Этим я хочу как бы продлить жизнь Блока в себе.

Вы вправе спросить меня, зачем это нужно.

Нужно для того, чтобы моя жизнь была гармонически закончена, и для того, чтобы показать на примере своей жизни силу поэзии Блока.

Я не видел Блока. В последние годы его жизни я был далеко от Петербурга. Но сейчас я стараюсь хотя бы косвенно наверстать эту потерю. Быть может, это выглядит несколько наивно, но я ищу встречи со всем, что было связано с Блоком, – с людьми, обстановкой, петербургским пейзажем.

Он почти не изменился после смерти поэта.

Уже давно меня начало мучить непонятное мне самому желание найти в Ленинграде дом, где жил и умер Блок, но найти непременно одному, без чьей бы то ни было помощи, без расспросов и изучения карты Ленинграда. И вот я, смутно зная, где находится река Пряжка (на набережной этой реки, на углу теперешней улицы Декабристов, жил Блок), пошел на Пряжку пешком и при этом не спрашивал никого о дороге. Почему я так поступил, я сам не совсем понимаю. Я был уверен, что найду дорогу интуитивно, что сила моей привязанности к Блоку, подобно поводырю, приведет меня за руку к порогу его дома.

Первый раз я не дошел до Пряжки. Начиналось наводнение, и были закрыты мосты.

Я, продрогнув, смотрел на глухую, аспидную муть на западе. Там была Пряжка. Оттуда бил в лицо сырой ветер, нес мглу, и в этой мгле, как каменные корабли в шторме, вздымались неясные громады домов.

Я знал, что дом Блока стоял у взморья и, очевидно, первым принимал на себя удары балтийской бури.

И только во второй раз я дошел до дома на Пряжке.

Я шел не один. Со мной была моя девятнадцатилетняя дочь, юное существо, сиявшее грустью просто оттого, что мы ищем дом Блока.

Мы шли по набережной Невы, и почему-то весь путь я запомнил с необыкновенной ясностью.

Был октябрьский день, мглистый, с кружащейся палой листвой. В такие дни кажется, что редкий туман над землей лег надолго. Он слегка моросит, наполняя свежестью грудь, покрывая мельчайшей водяной пылью чугунные решетки.

У Блока есть выражение: «Тень осенних дней». Так вот, это был день, наполненный этой тенью – темноватой и холодной. Слепо блестели окна особняков, избитых во время блокады осколками снарядов. Пахло каменноугольным дымом. Его, должно быть, приносило из порта.

Мы шли очень медленно, часто останавливались, долго смотрели на все, что открывалось вокруг. Почему-то я был уверен, что Блок чаще возвращался домой этим путем, а не по скучной Офицерской улице.

Сильно пахло тинистой водой и опилками. Тут же, на берегу пустынной в этом месте Невы, какие-то девушки в ватниках пилили циркульной пилой березовые дрова. Опилки летели длинными фейерверками, но всегда раздражающий визг пилы звучал здесь почему-то мягко, приглушенно. Пила как бы пела под сурдинку.

За темным каналом – это и была Пряжка – вздымались стапели судостроительных заводов, трубы, дымы, закопченные фабричные корпуса. Я знал, что окна квартиры Блока выходили на запад, на этот заводской пейзаж, на взморье.

Мы вышли на Пряжку, и я тотчас увидел за низкими каменными строениями единственный большой дом – кирпичный и очень обыкновенный. Это был дом Блока.

– Ну вот, мы и пришли, – сказал я своей спутнице.

Она остановилась. Глаза ее вспыхнули радостью, но тотчас же к этому радостному сиянию прибавился блеск слез. Она старалась сдержаться, но слезы не слушались ее. Они все набегали маленькими каплями и скатывались с ресниц. Потом она схватилась за мое плечо и прижалась лицом к моему рукаву, чтобы скрыть слезы.

В окнах дома блестел ленинградский слепой свет, но для нас обоих и это место и этот свет казались священными.

Я подумал о том, как счастлив поэт, которому юность отдает свою первую любовь – застенчивую и благодарную. Юность отдает свое признание юному поэту. Потому что Блок в нашем представлении всегда был и всегда остается юным. Таков удел почти всех трагически живших и трагически погибших поэтов.

Даже в свои последние годы, незадолго до смерти, Блок, замученный никому не высказанной тревогой, так и оставшейся неразгаданной, сохранил внешние черты молодости.

Здесь следует сделать одно маленькое отступление.

Широко известно, что есть писатели и поэты, обладающие большой заражающей силой творчества.

Их проза и стихи, попавшие в наше сознание даже в самых маленьких долях, взбудораживают нас, вызывают поток мыслей, роение образов, заражают непреодолимым желанием закрепить все это на бумаге.

В этом смысле Блок безошибочно действовал на многих писателей и поэтов. Действовал не только стихами, но и событиями своей жизни. Я приведу здесь, может быть, не очень характерный пример, но другого сейчас не припомню.

У писателя Александра Грина есть посмертный и еще не опубликованный роман «Недотрога». Обстановка этого романа совпадает с рассказами Блока о его жизни в Бретани, в маленьком порту Аберврак.

Там Блок впервые приобщился к морской жизни. Она вызвала у него детское восхищение. Все было смертельно интересным. Он писал матери: «Мы живем, окруженные морскими сигналами. Главный маяк освещает наши стены, вспыхивая через каждые пять секунд. В порту стоит разрушенный фрегат 20-х годов (прошлого века), который был в Мексиканской войне, а теперь отдыхает на якорях. Его зовут „Мельпомена“. На носу белая статуя, стремящаяся в море».

Еще одно характерное место из письма. Его следует привести: «Недавно на одном из вертящихся маяков умер старый сторож, не успев приготовить машину к вечеру. Тогда его жена заставила двух маленьких детей вертеть машину руками всю ночь. За это ей дали орден Почетного Легиона».

«Я думаю, – замечает Блок, – русские сделали бы то же».

Так вот, вблизи Аберврака, на острове, был расположен старый форт Саизон. Французское правительство очень дешево продавало этот форт за полной его старостью и ненадобностью.

Блоку, видимо, очень хотелось купить этот форт. Он даже подсчитал, что покупка его вместе с обработкой земли, разбивкой сада и ремонтом обойдется в 25 000 франков.

В этом форту все было романтично: и полуразрушенные подъемные мосты, и казематы, и пороховые погреба, и старинные пушки.

Семейные отговорили Блока от этой покупки. Но он много рассказывал друзьям и знакомым об этом форте. Мечта не так легко уступала трезвым соображениям.

Грин услышал этот рассказ Блока и написал роман, где некий старый человек с молодой красавицей дочерью, прозванной «Недотрогой», покупает у правительства старый форт, поселяется в нем и превращает его валы в душистые заросли и цветники.

В романе происходят всякие события, но, пожалуй, лучше всего написан форт – добрый, давно разоруженный, мирный, романтически старый. Прекрасно также большое описание сада с живописными определениями деревьев, кустов и цветов.

Должен признаться, что стихи Блока натолкнули и меня на странную на первый взгляд идею – написать несколько рассказов, связанных общностью настроения со стихами Блока.

Эта мысль не оставляет меня и сейчас. Пока же я написал рассказ «Дождливый рассвет», целиком вышедший из стихотворения Блока «Россия»:

И невозможное возможно,

Дорога долгая легка,

Когда блеснет в дали дорожной

Мгновенный взор из-под платка…

Я не хочу и не могу давать свое толкование жизни и поэзии Блока. Я не очень верю в пророческий и мистический ужас Блока перед грядущими испытаниями России и человечества, в роковую пустыню, окружавшую поэта, в некое слишком усложненное восприятие Революции, в безвыходные сомнения и катастрофические падения.

Так называемых концепций и «загадок» Блока у нас много. Мне думается, что у Блока все было яснее и проще, чем об этом пишут его исследователи.

Меня в Блоке привлекает и захватывает совершенно конкретная поэзия его стихов и его жизни. Туманы символизма, нарочитые, лишенные живых образов, живой крови, бесплотные, – это только затянувшееся гимназическое увлечение.

Иногда я думаю, что многое в Блоке непонятно для людей последнего поколения, для новой молодежи.

Непонятна его любовь к нищей России. Как можно было любить ту страну, с точки зрения нынешней молодежи, где «низких нищих деревень не счесть, не смерить оком, и светит в потемневший день костер в лугу далеком».

Это трудно понять молодежи потому, что этой России уже нет. Нет именно в том ее качестве, в каком ее знал и любил Блок. Если еще и остались глухие деревни, гати, дебри, то человек в этих деревнях и дебрях уже другой. Сменилось поколение, и внуки уже не понимают дедов, а порой и сыновья – отцов.

Внуки не понимают и не хотят понять нищету, оплаканную песнями, украшенную поверьями и сказками, глазами робких, бессловесных детей, опущенными ресницами испуганных девушек, встревоженную рассказами странников и калек, постоянным чувством томительной тайны, живущей рядом – в лесах, озерах, в гнилых колодцах, в плаче старух, в заколоченных избах, – и столь же постоянным ощущением чуда: «Дремлю, и за дремотой – тайна, и в тайне ты почиешь, Русь».

Нужно было широкое и выносливое сердце и великая любовь к своему народу, чтобы полюбить эти серые избы, запах золы, бурьяна, причитания и увидеть за всей этой скудостью бледную красоту России, опоясанной лесами и окруженной дебрями. Эта Русь умерла. Блок оплакал ее и отпел:

Не в богатом покоишься гробе

Ты, убогая финская Русь!

Новая Россия, «Новая Америка» встает для Блока в южных степях:

Нет, не вьются там по ветру чубы,

Не пестреют в степях бунчуки…

Там чернеют фабричные трубы,

Там заводские стонут гудки.

Для людей старшего поколения почти в равной степени знакома старая и новая Русь. В таком обширном знании – богатство старшего поколения. Нельзя знать новую Россию, не зная старой, не зная всего, что «чудь начудила и меря намеряла», не зная старой деревни, не зная очарованных странников, бродивших по всей стране, не увидев заката в крови над полем Куликовым.

Стихи Блока о любви – это колдовство. Как всякое колдовство, они необъяснимы и мучительны. О них почти невозможно говорить. Их нужно перечитывать, повторять, испытывая каждый раз сердцебиение, угорать от их томительных напевов и без конца удивляться тому, что они входят в память внезапно и навсегда.

В этих стихах, особенно в «Незнакомке» и «В ресторане», мастерство доходит до предела. Оно даже пугает, кажется непостижимым. Вероятно думая об этих стихах, Блок сказал, обращаясь к своей музе:

И коварнее северной ночи,

И хмельней золотого au,

И любови цыганской короче

Были страшные ласки твои…

Стихи Блока о любви очень крепнут от времени, томят людей своими образами. «И веют древними поверьями ее упругие шелка». «Я вижу берег очарованный и очарованную даль». «И очи синие, бездонные цветут на дальнем берегу».

Это не столько стихи о вечно женственном, сколько порыв огромной поэтической силы, берущей в плен и искушенные и неискушенные сердца.

Какая-то «неведомая сила» превращает стихи Блока в нечто высшее, чем одна только поэзия, – в органическое слияние поэзии, музыки и мысли, в согласованность с биением каждого человеческого сердца, в то явление искусства, которое не нашло еще своего определения.

Достаточно прочесть одну всероссийски известную строфу, чтобы убедиться в этом:

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,

Ты прошла, словно сон мой легка…

И вздохнули духи, задремали ресницы,

Зашептались тревожно шелка…

Блок прошел в своих стихах и прозе огромный путь российской истории от безвременья 90-х годов до первой мировой войны, до сложнейшего переплетения философских, поэтических, политических и религиозных школ, до Октябрьской революции «в белом венчике из роз». Он был хранителем поэзии, ее менестрелем, ее чернорабочим и ее гением.

Блок говорил, что гений излучает свет на неизмеримые временные расстояния. Эти слова целиком относятся и к нему. Его влияние на судьбу каждого из нас, писателя и поэта, может быть, не сразу заметно, но значительно. Еще в юности я понял смысл его величайших слов и поверил им:

Сотри случайные черты –

И ты увидишь: мир прекрасен…

Я стремился следовать этому совету Блока. И я ему глубоко благодарен. Мы живем в светоносном излучении его гения, и оно дойдет, может быть только более ясным, до будущих поколений нашей страны.

Таруса, ноябрь 1960

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Продолжение на ЛитРес

Александр Блок. Стихи. Литература. Поэзия. Лирика, стихотворения, А. Блок.

ПОЭЗИЯ
  • Авиатор
  • Балаган
  • «Белой ночью месяц красный…»
  • «В кабаках, в переулках, в извивах…»
  • «Вновь оснеженные колонны…»
  • В ресторане
  • «В те ночи светлые, пустые…»
  • «Вхожу я в темные храмы…»
  • Двенадцать Поэма
  • «Девушка пела в церковном хоре…»
  • «Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…»
  • «Есть игра: осторожно войти…»
  • «И вновь — порывы юных лет…»
  • Из «На поле Куликовом»
  • Из цикла «Кармен»
  • К Музе
  • «Миры летят. Года летят. Пустая…»
  • «Мой любимый, мой князь, мой жених…»
  • «Мы встречались с тобой на закате…»
  • Незнакомка
  • «Нет имени тебе, мой дальний…»
  • «Но перед майскими ночами…»
  • «Ночь, улица, фонарь, аптека…»
  • «О, весна! без конца и без краю…»
  • «О доблестях, о подвигах, о славе…»
  • «О, я хочу безумно жить…»
  • Осенняя воля
  • Петр
  • «Петроградское небо мутилось дождем…»
  • «Поздней осенью из гавани…»
  • «Приближается звук. И, покорна щемящему звуку…»
  • Пушкинскому Дому
  • «Рожденные в года глухие…»
  • Россия
  • Русь
  • Снежная Дева
  • Сольвейг
  • Статуя
  • «Так окрыленно, так напевно…»
  • «Ты можешь по траве зеленой…»
  • «Утихает светлый ветер…»
  • Фабрика
  • Холодный день
  • «Черный ворон в сумраке снежном…»
  • Шаги Командора
  • «Я вам поведал неземное…»
  • «Я — Гамлет. Холодеет кровь…»
  • «Я их хранил в приделе Иоанна…»

* * *

О, я хочу безумно жить,
Все сущее - увековечить,
Безличное - вочеловечить,
Несбывшееся - воплотить!

Пусть душит жизни сон тяжелый,
Пусть задыхаюсь в этом сне, -
Быть может, юноша веселый
В грядущем скажет обо мне:
Простим угрюмство - разве это
Сокрытый двигатель его?
Он весь - дитя добра и света,
Он весь - свободы торжество!

* * *

И вновь - порывы юных лет,
И взрывы сил, и крайность мнений...
Но счастья не было - и нет.
Хоть в этом больше нет сомнений!

Пройди опасные года.
Тебя подстерегают всюду.
Но если выйдешь цел - тогда
Ты, наконец, поверишь чуду,

И, наконец, увидишь ты,
Что счастья и не надо было,
Что сей несбыточной мечты
И на полжизни не хватило,

Что через край перелилась
Восторга творческого чаша,
Что все уж не мое, а наше,
И с миром утвердилась связь, -

И только с нежною улыбкой
Порою будешь вспоминать
О детской той мечте, о зыбкой,
Что счастием привыкли звать!

* * *

Мы встречались с тобой на закате. 
Ты веслом рассекала залив.
Я любил твое белое платье,
Утонченность мечты разлюбив.

Были странны безмолвные встречи.
Впереди - на песчаной косе
Загорались вечерние свечи.
Кто-то думал о бледной красе.

Приближений, сближений, сгораний -
Не приемлет лазурная тишь...
Мы встречались в вечернем тумане,
Где у берега рябь и камыш.

Ни тоски, ни любви, ни обиды,
Всё померкло, прошло, отошло..
Белый стан, голоса панихиды
И твое золотое весло.
1782 г.
Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.

Умрешь - начнешь опять сначала
И повторится все, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.
 
Опять, как в годы золотые, 
Три стертых треплются шлеи, 
И вязнут спицы расписные 
В расхлябанные колеи... 

Россия, нищая Россия, 
Мне избы серые твои, 
Твои мне песни ветровые, - 
Как слезы первые любви! 

Тебя жалеть я не умею 
И крест свой бережно несу... 
Какому хочешь чародею 
Отдай разбойную красу! 

Пускай заманит и обманет, - 
Не пропадешь, не сгинешь ты, 
И лишь забота затуманит 
Твои прекрасные черты. .. 

Ну что ж? Одно заботой боле - 
Одной слезой река шумней 
А ты все та же - лес, да поле, 
Да плат узорный до бровей... 

И невозможное возможно, 
Дорога долгая легка, 
Когда блеснет в дали дорожной 
Мгновенный взор из-под платка, 
Когда звенит тоской острожной 
Глухая песня ямщика!..

* * *

Приближается звук. И, покорна щемящему звуку,
     Молодеет душа.
И во сне прижимаю к губам твою прежнюю руку,
     Не дыша.

Снится - снова я мальчик, и снова любовник,
     И овраг, и бурьян.
И в бурьяне - колючий шиповник,
     И вечерний туман.

Сквозь цветы, и листы, и колючие ветки, я знаю,
     Старый дом глянет в сердце мое,
Глянет небо опять, розовея от краю до краю,
     И окошко твое.

Этот голос - он твой, и его непонятному звуку
     Жизнь и горе отдам,
Хоть во сне, твою прежнюю милую руку
     Прижимая к губам.

Из «На поле Куликовом»

...Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
    Степную даль.
В степном дыму блеснет святое знамя
    И ханской сабли сталь. ..

И вечный бой! Покой нам только снится
    Сквозь кровь и пыль...
Летит, летит степная кобылица
    И мнет ковыль...

И нет конца! Мелькают версты, кручи...
    Останови!
Идут, идут испуганные тучи,
    Закат в крови!

Закат в крови! Из сердца кровь струится!
    Плачь, сердце, плачь...
Покоя нет! Степная кобылица
    Несется вскачь!

* * *

                      3. Н. Гиппиус

Рожденные в года глухие
Пути не помнят своего.
Мы - дети страшных лет России -
Забыть не в силах ничего.

Испепеляющие годы!
Безумья ль в вас, надежды ль весть?
От дней войны, от дней свободы -
Кровавый отсвет в лицах есть.

Есть немота - то гул набата
Заставил заградить уста.
В сердцах, восторженных когда-то,
Есть роковая пустота.

И пусть над нашим смертным ложем
Взовьется с криком воронье, -
Те, кто достойней, Боже, Боже,
Да узрят царствие твое!

* * *

Я - Гамлет. Холодеет кровь, 
Когда плетет коварство сети, 
И в сердце - первая любовь 
Жива - к единственной на свете. 

Тебя, Офелию мою, 
Увел далёко жизни холод, 
И гибну, принц, в родном краю 
Клинком отравленным заколот.

* * *

Вхожу я в темные храмы,
Совершаю бедный обряд. -
Там жду я Прекрасной Дамы
В мерцаньи красных лампад.

В тени у высокой колонны
Дрожу от скрипа дверей.
А в лицо мне глядит, озаренный,
Только образ, лишь сон о Ней.

О, я привык к этим ризам
Величавой Вечной Жены!
Высоко бегут по карнизам
Улыбки, сказки и сны.

О, Святая, как ласковы свечи,
Как отрадны Твои черты!
Мне не слышны ни вздохи, ни речи,
Но я верю: Милая - Ты.
25 октября 1902

* * *

Я их хранил в приделе Иоанна,
Недвижный страж, - хранил огонь лампад.

И вот - Она, и к Ней - моя Осанна -
Венец трудов — превыше всех наград.

Я скрыл лицо, и проходили годы. 
Я пребывал в Служеньи много лет,

И вот зажглись лучом вечерним своды,
Она дала мне Царственный Ответ.

Я здесь один хранил и теплил свечи.
Один - пророк - дрожал в дыму кадил.

И в Оный День - один участник Встречи 
Я этих Встреч ни с кем не разделил. 
8 ноября 1902

* * *

Ей было пятнадцать лет. Но по стуку
Сердца — невестой быть мне могла.
Когда я, смеясь, предложил ей руку,
Она засмеялась и ушла.

Это было давно. С тех пор проходили
Никому не известные годы и сроки.
Мы редко встречались и мало говорили,
Но молчанья были глубоки.

И зимней ночью, верен сновиденью,
Я вышел из людных и ярких зал,
Где душные маски улыбались пенью,
Где я ее глазами жадно провожал.

И она вышла за мной, покорная,
Сама не ведая, что будет через миг.
И видела лишь ночь городская, черная,
Как прошли и скрылись: невеста и жених,

И в день морозный, солнечный, красный -
Мы встретились в храме - в глубокой тишине:
Мы поняли, что годы молчанья были ясны,
И то, что свершилось, - свершилось в вышине.
Этой повестью долгих, блаженных исканий

Полна моя душная, песенная грудь.
Из этих песен создал я зданье,
А другие песни - спою когда-нибудь.
16 июня 1903. Bad Nauheim

Фабрика

В соседнем доме окна жолты.
По вечерам - по вечерам
Скрипят задумчивые болты,
Подходят люди к воротам. 

И глухо заперты ворота,
А на стене - а на стене
Недвижный кто-то, черный кто-то
Людей считает в тишине.

Я слышу всё с моей вершины!
Он медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ.

Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в жолтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.
24 ноября 1903

* * *

Мой любимый, мой князь, мой жених,
Ты печален в цветистом лугу.
Повиликой средь нив золотых
Завилась я на том берегу.

Я ловлю твои сны на лету
Бледно-белым прозрачным цветком.
Ты сомнешь меня в полном цвету
Белогрудым усталым конем.

Ах, бессмертье мое растопчи,—
Я огонь для тебя сберегу.
Робко пламя церковной свечи
У заутрени бледной зажгу.

В церкви станешь ты, бледен лицом,
И к царице небесной придешь,—
Колыхнусь восковым огоньком,
Дам почуять знакомую дрожь...

Над тобой — как свеча — я тиха,
Пред тобой — как цветок — я нежна.
Жду тебя, моего жениха,
Всё невеста — и вечно жена.
26 марта 1904

Осенняя воля

Выхожу я в путь, открытый взорам, 
Ветер гнет упругие кусты,
Битый камень лег по косогорам,
Желтой глины скудные пласты. 

Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих селах
Красный цвет зареет издали.

Вот оно, мое веселье, пляшет
И звенит, звенит, в кустах пропав!
И вдали, вдали призывно машет
Твой узорный, твой цветной рукав.

Кто взманил меня на путь знакомый,
Усмехнулся мне в окно тюрьмы?
Или — каменным путем влекомый
Нищий, распевающий псалмы?

Нет, иду я в путь никем не званый,
И земля да будет мне легка!
Буду слушать голос Руси пьяной,
Отдыхать под крышей кабака.

Запою ли про свою удачу,
Как я молодость сгубил в хмелю -
Над печалью нив твоих заплачу,
Твой простор навеки полюблю...

Много нас — свободных, юных, статных 
Умирает, не любя...
Приюти ты в далях необъятных!
Как и жить и плакать без тебя!
Июль 1905. Рогачевское шоссе

* * *

Девушка пела в церковном хоре
О всех усталых в чужом краю,
О всех кораблях, ушедших в море,
О всех, забывших радость свою.

Так пел ее голос, летящий в купол,
И луч сиял на белом плече,
И каждый из мрака смотрел и слушал,
Как белое платье пело в луче. 

И всем казалось, что радость будет,
Что в тихой заводи все корабли,
Что на чужбине усталые люди
Светлую жизнь себе обрели.

И голос был сладок, и луч был тонок,
И только высоко, у царских врат,
Причастный тайнам,—плакал ребенок
О том, что никто не придет назад.
Август 1905

* * *

Утихает светлый ветер,
Наступает серый вечер,
Ворон канул на сосну,
Тронул сонную струну.

В стороне чужой и темной
Как ты вспомнишь обо мне?
О моей Любови скромной
Закручинишься ль во сне?

Пусть душа твоя мгновенна —
Над тобою неизменна
Гордость юная твоя,
Верность женская моя.

Не гони летящий мимо
Призрак легкий и простой,
Если будешь, мой любимый,
Счастлив с девушкой другой...

Ну, так с богом! Вечер близок,
Быстрый лет касаток низок,
Надвигается гроза,
Ночь глядит в твои глаза.
21 августа 1905

Сольвейг

               Сергею Городецкому

               Сольвейг прибегает на лыжах.
               Ибсен. "Пер Гюнт"

Сольвейг! Ты прибежала на лыжах ко мне,
Улыбнулась пришедшей весне!

Жил я в бедной и темной избушке моей
Много дней, меж камней, без огней. 

Но веселый, зеленый твой глаз мне блеснул -
Я топор широко размахнул!

Я смеюсь и крушу вековую сосну,
Я встречаю невесту - весну!

Пусть над новой избой
Будет свод голубой -
Полно соснам скрывать синеву!

Это небо - твое!
Это небо - мое!
Пусть недаром я гордым слыву!

Жил в лесу, как во сне,
Пел молитвы сосне,
Надо мной распростершей красу.

Ты пришла - и светло,
Зимний сон разнесло,
И весна загудела в лесу!

Слышишь звонкий топор? Видишь
                         радостный взор,
На тебя устремленный в упор?

Слышишь песню мою? Я крушу и пою
Про весеннюю Сольвейг мою!

Под моим топором, распевая хвалы,
Раскачнулись в лазури стволы!

Голос твой — он звончей песен старой
                        сосны!
Сольвейг! Песня зеленой весны!
20 февраля 1906

Русь

Ты и во сне необычайна.
Твоей одежды не коснусь.
Дремлю - и за дремотой тайна,
И в тайне - ты почиешь, Русь.

Русь, опоясана реками
И дебрями окружена,
С болотами и журавлями,
И с мутным взором колдуна,

Где разноликие народы
Из края в край, из дола в дол
Ведут ночные хороводы
Под заревом горящих сел. 

Где ведуны с ворожеями
Чаруют злаки на полях,
И ведьмы тешатся с чертями
В дорожных снеговых столбах.

Где буйно заметает вьюга
До крыши — утлое жилье,
И девушка на злого друга
Под снегом точит лезвее.

Где все пути и все распутья
Живой клюкой измождены,
И вихрь, свистящий в голых прутьях,
Поет преданья старины...

Так — я узнал в моей дремоте
Страны родимой нищету,
И в лоскутах ее лохмотий
Души скрываю наготу.

Тропу печальную, ночную
Я до погоста протоптал,
И там, на кладбище ночуя,
Подолгу песни распевал.

И сам не понял, не измерил,
Кому я песни посвятил,
В какого бога страстно верил,
Какую девушку любил.

Живую душу укачала,
Русь, на своих просторах, ты,
И вот — она не запятнала
Первоначальной чистоты.

Дремлю — и за дремотой тайна,
И в тайне почивает Русь,
Она и в снах необычайна.
Ее одежды не коснусь.
24 сентября 1906

* * *

Нет имени тебе, мой дальний.

Вдали лежала мать, больна.
Над ней склонялась всё печальней
Ее сиделка - тишина.

Но счастье было безначальней,
Чем тишина.  Была весна.

Ты подходил к стеклянной двери
И там стоял, в саду, маня
Меня, задумчивую Мэри,
Голубоокую меня.

Я проходила тихой залой
Сквозь дрёму, шелесты и сны...
И на балконе тень дрожала
Ее сиделки - тишины...

Мгновенье - в зеркале старинном
Я видела себя, себя...
И шелестила платьем длинным
По ступеням - встречать тебя.

И жали руку эти руки...
И трепетала в них она...
Но издали летели звуки:
Там... задыхалась тишина,

И миг еще - в оконной раме
Я видела - уходишь ты...

И в окна к бедной, бедной маме
С балкона кланялись цветы...

К ней прилегла в опочивальне
Ее сиделка - тишина...

Я здесь, в моей девичьей спальне,
И рук не разомкнуть... одна...

Нет имени тебе, весна.
Нет имени тебе, мой дальний.
Октябрь 1906

* * *

Так окрыленно, так напевно
Царевна пела о весне.
И я сказал: "Смотри, царевна,
Ты будешь плакать обо мне".

Но руки мне легли на плечи,
И прозвучало: "Нет. Прости.
Возьми свой меч. Готовься к сече.
Я сохраню тебя в пути.

Иди, иди, вернешься молод
И долгу верен своему. 
Я сохраню мой лед и холод,
Замкнусь в хрустальном терему.

И будет радость в долгих взорах,
И тихо протекут года.
Вкруг замка будет вечный шорох,
Во рву - прозрачная вода...

Да, я готова к поздней встрече,
Навстречу руки протяну
Тебе, несущему из сечи
На острие копья - весну".

Даль опустила синий полог
Над замком, башней и тобой.
Прости, царевна. Путь мой долог.
Иду за огненной весной.
Октябрь 1906

* * *

Ты можешь по траве зеленой
	Всю церковь обойти,
И сесть на паперти замшёной,
	И кружево плести.

Ты можешь опустить ресницы,
	Когда я прохожу,
Поправить кофточку из ситца,
	Когда я погляжу.

Твои глаза еще невинны,
	Как цветик голубой,
И эти косы слишком длинны
	Для шляпки городской.

Но ты гуляешь с красным бантом
	И семячки лущишь,
Телеграфисту с желтым кантом
	Букетики даришь.

И потому — ты будешь рада
	Сквозь мокрую траву
Прийти в туман чужого сада,
	Когда я позову.
Октябрь 1906

Балаган

                  Ну, старая кляча, пойдем
                   ломать своего Шекспира!
                                              Кин

Над черной слякотью дороги
Не поднимается туман. 
Везут, покряхтывая, дроги
Мой полинялый балаган.

Лицо дневное Арлекина
Еще бледней, чем лик Пьеро.
И в угол прячет Коломбина
Лохмотья, сшитые пестро...

Тащитесь, траурные клячи!
Актеры, правьте ремесло,
Чтобы от истины ходячей
Всем стало больно и светло!

В тайник души проникла плесень,
Но надо плакать, петь, идти,
Чтоб в рай моих заморских песен
Открылись торные пути.
Ноябрь 1906

* * *

В кабаках, в переулках, в извивах,
В электрическом сне наяву
Я искал бесконечно красивых
И бессмертно влюбленных в молву.

Были улицы пьяны от криков.
Были солнца в сверканьи витрин.
Красота этих женственных ликов!
Эти гордые взоры мужчин!

Это были цари — не скитальцы!
Я спросил старика у стены:
"Ты украсил их тонкие пальцы
Жемчугами несметной цены?

Ты им дал разноцветные шубки?
Ты зажег их снопами лучей?
Ты раскрасил пунцовые губки,
Синеватые дуги бровей?"

Но старик ничего не ответил,
Отходя за толпою мечтать.
Я остался, таинственно светел,
Эту музыку блеска впивать... 

А они проходили всё мимо,
Смутно каждая в сердце тая,
Чтоб навеки, ни с кем не сравнимой,
Отлететь в голубые края.

И мелькала за парою пара...
Ждал я светлого ангела к нам,
Чтобы здесь, в ликованьи троттуара,
Он одну приобщил небесам...

А вверху — на уступе опасном —
Тихо съежившись, карлик приник,
И казался нам знаменем красным
Распластавшийся в небе язык.
Декабрь 1904

* * *

Я вам поведал неземное.
Я всё сковал в воздушной мгле.
В ладье — топор. В мечте — герои.
Так я причаливал к земле.

Скамья ладьи красна от крови
Моей растерзанной мечты,
Но в каждом доме, в каждом крове
Ищу отважной красоты.

Я вижу: ваши девы слепы,
У юношей безогнен взор.
Назад! Во мглу! В глухие склепы!
Вам нужен бич, а не топор!

И скоро я расстанусь с вами,
И вы увидите меня
Вон там, за дымными горами,
Летящим в облаке огня!
16 апреля 1905

Незнакомка

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух. 

Вдали, над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами.
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины,
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный,
Бессмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной,
Как я, смирён и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
"In vino veritas!"* кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна,
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино. 

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душа лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.
24 апреля 1906. Озерки


* «Истина в вине!» (лат.)

Холодный день

Мы встретились с тобою в храме
И жили в радостном саду,
Но вот зловонными дворами
Пошли к проклятью и труду.

Мы миновали все ворота
И в каждом видели окне,
Как тяжело лежит работа
На каждой согнутой спине.

И вот пошли туда, где будем
Мы жить под низким потолком,
Где прокляли друг друга люди,
Убитые своим трудом.

Стараясь не запачкать платья,
Ты шла меж спящих на полу;

Но самый сон их был проклятье,
Вон там — в заплеванном углу...

Ты обернулась, заглянула
Доверчиво в мои глаза...
И на щеке моей блеснула,
Скатилась пьяная слеза.

Нет! Счастье — праздная забота,
Ведь молодость давно прошла.
Нам скоротает век работа,
Мне — молоток, тебе — игла.

Сиди, да шей, смотри в окошко,
Людей повсюду гонит труд,
А те, кому трудней немножко,
Те песни длинные поют. 

Я близ тебя работать стану,
Авось, ты не припомнишь мне,
Что я увидел дно стакана,
Топя отчаянье в вине.
Сентябрь 1906

* * *

О, весна! без конца и без краю —
Без конца и без краю мечта!
Узнаю тебя, жизнь! Принимаю!
И приветствую звоном щита!

Принимаю тебя, неудача,
И удача, тебе мой привет!
В заколдованной области плача,
В тайне смеха - позорного нет!

Принимаю бессонные споры,
Утро в завесах темных окна,
Чтоб мои воспаленные взоры
Раздражала, пьянила весна!

Принимаю пустынные веси!
И колодцы земных городов!
Осветленный простор поднебесий
И томления рабьих трудов!

И встречаю тебя у порога —
С буйным ветром в змеиных кудрях,
С неразгаданным именем бога
На холодных и сжатых губах...

Перед этой враждующей встречей
Никогда я не брошу щита...
Никогда не откроешь ты плечи...
Но над нами — хмельная мечта!

И смотрю, и вражду измеряю,
Ненавидя, кляня и любя:
За мученья, за гибель — я знаю —
Всё равно: принимаю тебя!
24 октября 1907

К Музе

Есть в напевах твоих сокровенных
Роковая о гибели весть. 
Есть проклятье заветов священных,
Поругание счастия есть.

И такая влекущая сила,
Что готов я твердить за молвой,
Будто ангелов ты низводила,
Соблазняя своей красотой...

И когда ты смеешься над верой,
Над тобой загорается вдруг
Тот неяркий, пурпурово-серый
И когда-то мной виденный круг.

Зла, добра ли?—Ты вся—не отсюда.
Мудрено про тебя говорят:
Для иных ты — и Муза, и чудо.
Для меня ты — мученье и ад.

Я не знаю, зачем на рассвете,
В час, когда уже не было сил,
Не погиб я, но лик твой заметил
И твоих утешений просил?

Я хотел, чтоб мы были врагами,
Так за что ж подарила мне ты
Луг с цветами и твердь со звездами
Всё проклятье своей красоты?

И коварнее северной ночи,
И хмельней золотого аи,
И любови цыганской короче
Были страшные ласки твои...

И была роковая отрада
В попираньи заветных святынь,
И безумная сердцу услада -
Эта горькая страсть, как полынь!
29 декабря 1912

В ресторане

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на желтой заре - фонари. 

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе черную розу в бокале
Золотого, как небо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущенно и дерзко
Взор надменный и отдал поклон. 
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: "И этот влюблен".

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступленно запели смычки...
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки...

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой, легка...
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: "Лови!.."
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.
19 апреля 1910

Авиатор

Летун отпущен на свободу,
Качнув две лопасти свои,
Как чудище морское - в воду,
Скользнул в воздушные струи.

Его винты поют, как струны...
Смотри: недрогнувший пилот
К слепому солнцу над трибуной
Стремит свой винтовой полет...

Уж в вышине недостижимой
Сияет двигателя медь. ..
Там, еле слышный и незримый,
Пропеллер продолжает петь...

Потом — напрасно ищет око;
На небе не найдешь следа:
В бинокле, вскинутом высоко,
Лишь воздух — ясный, как вода...

А здесь, в колеблющемся зное,
В курящейся над лугом мгле,
Ангары, люди, всё земное —
Как бы придавлено к земле...

Но снова в золотом тумане
Как будто — неземной аккорд...
Он близок, миг рукоплесканий
И жалкий мировой рекорд!

Всё ниже спуск винтообразный,
Всё круче лопастей извив,
И вдруг... нелепый, безобразный
В однообразьи перерыв...

И зверь с умолкшими винтами
Повис пугающим углом...
Ищи отцветшими глазами
Опоры в воздухе... пустом!

Уж поздно: на траве равнины
Крыла измятая дуга...
В сплетеньи проволок машины
Рука — мертвее рычага...

Зачем ты в небе был, отважный,
В свой первый и последний раз?
Чтоб львице светской и продажной
Поднять к тебе фиалки глаз?

Или восторг самозабвенья
Губительный изведал ты,
Безумно возалкал паденья
И сам остановил винты?

Иль отравил твой мозг несчастный
Грядущих войн ужасный вид:
Ночной летун, во мгле ненастной
Земле несущий динамит?
1910 — январь 1912

* * *

Миры летят.  Года летят. Пустая
Вселенная глядит в нас мраком глаз.
А ты, душа, усталая, глухая,
О счастии твердишь, — который раз?

Что счастие? Вечерние прохлады
В темнеющем саду, в лесной глуши?
Иль мрачные, порочные услады
Вина, страстей, погибели души?

Что счастие? Короткий миг и тесный,
Забвенье, сон и отдых от забот...
Очнешься — вновь безумный, неизвестный
И за сердце хватающий полет...

Вздохнул, глядишь — опасность миновала...
Но в этот самый миг — опять толчок!
Запущенный куда-то, как попало,
Летит, жужжит, торопится волчок!

И уцепясь за край скользящий, острый,
И слушая всегда жужжащий звон, —
Не сходим ли с ума мы в смене пестрой
Придуманных причин, пространств, времен...

Когда ж конец? Назойливому звуку
Не станет сил без отдыха внимать...
Как страшно всё! Как дико! — Дай мне руку,
Товарищ, друг! Забудемся опять.
2 июля 1912

* * *

Есть игра: осторожно войти,
Чтоб вниманье людей усыпить;
И глазами добычу найти;
И за ней незаметно следить.

Как бы ни был нечуток и груб
Человек, за которым следят, —
Он почувствует пристальный взгляд
Хоть в углах еле дрогнувших губ. 

А другой — точно сразу поймет:
Вздрогнут плечи, рука у него;
Обернется — и нет ничего;
Между тем — беспокойство растет.

Тем и страшен невидимый взгляд,
Что его невозможно поймать;
Чуешь ты, но не можешь понять,
Чьи глаза за тобою следят.

Не корысть, не влюбленность, не месть;
Так — игра, как игра у детей:
И в собрании каждом людей
Эти тайные сыщики есть.

Ты и сам иногда не поймешь,
Отчего так бывает порой,
Что собою ты к людям придешь,
А уйдешь от людей — не собой.

Есть дурной и хороший есть глаз,
Только лучше б ничей не следил:
Слишком много есть в каждом из нас
Неизвестных, играющих сил...

О, тоска! Через тысячу лет
Мы не сможем измерить души:
Мы услышим полет всех планет,
Громовые раскаты в тиши...

А пока — в неизвестном живем
И не ведаем сил мы своих,
И, как дети, играя с огнем,
Обжигаем себя и других...
18 декабря 1913

* * *

О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Передо мной сияло на столе. 

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем.,
Вино и страсть терзали жизнь мою...
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою...

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла;
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют своей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла...
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла...

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.
30 декабря 1908

Шаги Командора

                             В. А. Зоргенфрею
Тяжкий, плотный занавес у входа,
	За ночным окном — туман.
Что теперь твоя постылая свобода,
	Страх познавший Дон-Жуан?

Холодно и пусто в пышной спальне,
	Слуги спят, и ночь глуха.
Из страны блаженной, незнакомой, дальней
	Слышно пенье петуха. 

Что изменнику блаженства звуки?
	Миги жизни сочтены.
Донна Анна спит, скрестив на сердце руки,
	Донна Анна видит сны...

Чьи черты жестокие застыли,
	В зеркалах отражены?
Анна, Анна, сладко ль спать в могиле?
	Сладко ль видеть неземные сны?

Жизнь пуста, безумна и бездонна!
	Выходи на битву, старый рок!
И в ответ — победно и влюбленно —
	В снежной мгле поет рожок...

Пролетает, брызнув в ночь огнями,
	Черный, тихий, как сова, мотор,
Тихими, тяжелыми шагами
	В дом вступает Командор...
	
Настежь дверь. Из непомерной стужи, 
	Словно хриплый бой ночных часов -
Бой часов: "Ты звал меня на ужин.
	Я пришел. А ты готов?.."			
	
На вопрос жестокий нет ответа,
	Нет ответа - тишина.
В пышной спальне страшно в час рассвета.
	Слуги спят, и ночь бледна.
	
В час рассвета холодно и странно,
	В час рассвета - ночь мутна.
Дева Света! Где ты, донна Анна?
	Анна! Анна! - Тишина.
	
Только в грозном утреннем тумане
	Бьют часы в последний раз:
Донна Анна в смертный час твой встанет.
	Анна встанет в смертный час. 
Сентябрь 1910 — 16 февраля 1912

Из цикла «Кармен»

Нет, никогда моей, и ты ничьей не будешь. 
Так вот что так влекло сквозь бездну грустных лет, 
Сквозь бездну дней пустых, чье бремя не избудешь 
Вот почему я - твой поклонник и поэт! 

Здесь - страшная печать отверженности женской 
За прелесть дивную - постичь ее нет сил. 
Там - дикий сплав миров, где часть души 
                                        вселенской 
Рыдает, исходя гармонией светил. 

Вот - мой восторг, мой страх в тот вечер в темном 
                                                        зале! 
Вот, бедная, зачем тревожусь за тебя! 
Вот чьи глаза меня так странно провожали, 
Еще не угадав, не зная... не любя! 

Сама себе закон - летишь, летишь ты мимо, 
К созвездиям иным, не ведая орбит, 
И этот мир тебе - лишь красный облак дыма, 
Где что-то жжет, поет, тревожит и горит! 

И в зареве его - твоя безумна младость... 
Все - музыка и свет: нет счастья, нет измен... 
Мелодией одной звучат печаль и радость. .. 
Но я люблю тебя: я сам такой, Кармен.
31 марта 1914

* * *

Черный ворон в сумраке снежном,
Черный бархат на смуглых плечах.
Томный голос пением нежным
Мне поет о южных ночах.

В легком сердце - страсть и беспечность,
Словно с моря мне подан знак.
Над бездонным провалом в вечность,
Задыхаясь, летит рысак.

Снежный ветер, твое дыханье,
Опьяненные губы мои...
Валентина, звезда, мечтанье!
Как поют твои соловьи...

Страшный мир! Он для сердца тесен!
В нем - твоих поцелуев бред,
Темный морок цыганских песен,
Торопливый полет комет!

* * *

Петроградское небо мутилось дождем,
	На войну уходил эшелон.
Без конца — взвод за взводом и штык за штыком
	Наполнял за вагоном вагон.

В этом поезде тысячью жизней цвели
	Боль разлуки, тревоги любви,
Сила, юность, надежда... В закатной дали
	Были дымные тучи в крови.

И, садясь, запевали Варяга одни,
	А другие — не в лад — Ермака,
И кричали ура, и шутили они,
	И тихонько крестилась рука.

Вдруг под ветром взлетел опадающий лист,
	Раскачнувшись, фонарь замигал,
И под черною тучей веселый горнист
	Заиграл к отправленью сигнал. 

И военною славой заплакал рожок,
	Наполняя тревогой сердца.
Громыханье колес и охрипший свисток
	Заглушило ура без конца.

Уж последние скрылись во мгле буфера,
	И сошла тишина до утра,
А с дождливых полей все неслось к нам ура,
	В грозном клике звучало: пора!

Нет, нам не было грустно, нам не было жаль,
	Несмотря на дождливую даль.
Это — ясная, твердая, верная сталь,
	И нужна ли ей наша печаль?

Эта жалость — ее заглушает пожар,
	Гром орудий и топот коней.
Грусть — ее застилает отравленный пар
	С галицийских кровавых полей...
1 сентября 1914

Пушкинскому Дому

Имя Пушкинского Дома
	В Академии Наук!
Звук понятный и знакомый,
	Не пустой для сердца звук!
	
Это — звоны ледоходе
	На торжественной реке,
Перекличка парохода
	С пароходом вдалеке.

Это — древний Сфинкс, глядящий
	Вслед медлительной волне,
Всадник бронзовый, летящий
	На недвижном скакуне.

Наши страстные печали
	Над таинственной Невой,
Как мы черный день встречали
	Белой ночью огневой.

Что за пламенные дали
	Открывала нам река!
Но не эти дни мы звали,
	А грядущие века. 

Пропуская дней гнетущих
	Кратковременный обман,
Прозревали дней грядущих
	Сине-розовый туман.

Пушкин! Тайную свободу
	Пели мы вослед тебе!
Дай нам руку в непогоду,
	Помоги в немой борьбе!

Не твоих ли звуков сладость
	Вдохновляла в те года?
Не твоя ли, Пушкин, радость
	Окрыляла нас тогда?

Вот зачем такой знакомый
	И родной для сердца звук —
Имя Пушкинского Дома
	В Академии Наук.

Вот зачем, в часы заката
	Уходя в ночную тьму,
С белой площади Сената
	Тихо кланяюсь ему.
11 февраля 1921

Статуя

Лошадь влекли под уздцы на чугунный
Мост. Под копытом чернела вода.
Лошадь храпела, и воздух безлунный
Храп сохранял на мосту навсегда.

Песни воды и хрипящие звуки
Тут же вблизи расплывались в хаос.
Их раздирали незримые руки.
В черной воде отраженье неслось.

Мерный чугун отвечал однотонно.
Разность отпала. И вечность спала.
Черная ночь неподвижно, бездонно —
Лопнувший в бездну ремень увлекла.

Всё пребывало. Движенья, страданья -
Не было. Лошадь храпела навек.
И на узде в напряженьи молчанья
Вечно застывший висел человек. 

* * *

Белой ночью месяц красный
Выплывает в синеве.
Бродит призрачно-прекрасный,
Отражается в Неве.

Мне провидится и снится
Исполненье тайных дум.
В вас ли доброе таится,
Красный месяц. тихий шум?..
22 мая 1901

Петр

           Евг. Иванову
Он спит, пока закат румян.
И сонно розовеют латы.
И с тихим свистом сквозь туман
Глядится Змей, копытом сжатый.

Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами.
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное пламя.

Зажгутся нити фонарей,
Блеснут витрины и троттуары.
В мерцаньи тусклых площадей
Потянутся рядами пары.

Плащами всех укроет мгла,
Потонет взгляд в манящем взгляде,
Пускай невинность из угла
Протяжно молит о пощаде!

Там, на скале, веселый царь
Взмахнул зловонное кадило,
И ризой городская гарь
Фонарь манящий облачила!		   

Бегите все на зов! на лов!
На перекрестки улиц лунных!
Весь город полон голосов
Мужских - крикливых, женских - струнных!

Он будет город свой беречь,
И, заалев перед денницей,
В руке простертой вспыхнет меч
Над затихающей столицей. 
22 февраля 1904

* * *

В те ночи светлые, пустые,
Когда в Неву глядят мосты, 
Они встречались как чужие,
Забыв, что есть простое ты.

И каждый был красив и молод,
Но, окрыляясь пустотой,
Она таила странный холод
Под одичалой красотой.

И, сердцем вечно строгим меря,
Он не умел, не мог любить.
Она любила только зверя
В нем разбудить - и укротить.

И чуждый - чуждой жал он руки,
И север сам, спеша помочь
Красивой нежности и скуке,
В день превращал живую ночь.

Так в светлоте ночной пустыни,
В объятья ночи не спеша,
Гляделась в купол бледно-синий
Их обреченная душа. 
10 октября 1907

Снежная Дева

Она пришла из дикой дали -
Ночная дочь иных времен.
Ее родные не встречали,
Не просиял ей небосклон.

Но сфинкса с выщербленным ликом
Над исполинскою Невой
Она встречала с легким вскриком
Под бурей ночи снеговой.

Бывало, вьюга ей осыпет
Звездами плечи, грудь и стан, -
Все снится ей родной Египет
Сквозь тусклый северный туман.

И город мой железно-серый,
Где ветер, дождь, и зыбь, и мгла,
С какой-то непонятной верой
Она, как царство, приняла. 

ей стали нравиться громады,
Уснувшие в ночной глуши,
И в окнах тихие лампады,
Слились с мечтой ее души.

Она узнала зыбь и дымы,
Огни, и мраки, и дома - 
Весь город мой непостижимый -
Непостижимая сама.

Она дарит мне перстень вьюги
За то, что плащ мой полон звезд,
За то, что я в стальной кольчуге,
А на кольчуге - строгий крест.

Она глядит мне прямо в очи,
Хваля неробкого врага.
С полей ее холодной ночи
В мой дух врываются снега.

Но сердце Снежной Девы немо
И никогда не примет меч,
Чтобы ремень стального шлема
Рукою страстною рассечь.

И я, как вождь враждебной рати,
Всегда закованный в броню,
Мечту торжественных объятий
В священном трепете храню.
17 октября 1907

* * *

Поздней осенью из гавани,
От заметенной снегом земли
В предназначенное плаванье
Идут тяжелые корабли.

В черном небе означается
Над водой подъемный кран,
И один фонарь качается
На оснеженном берегу.

И матрос, на борт не принятый,
Идет, натаясь, сквозь буран.
Все потеряно, все выпито!
Довольно - больше не могу!

А берег опустелой гавани
Уж первый легкий снег зханес. ..
В самом чистом, в самом нежном саване
Сладко ль спать тебе, матрос?
14 ноября 1909

На островах

Вновь оснеженные колонны,
Елагин мост и два огня.
И голос женщины влюбленный.
И хруст песка и храп коня.

Две тени, слитых в поцелуе,
Летят у полости саней.
Но не таясь и не ревнуя,
Я с этой новой - с пленной - с ней.

Да, есть печальная услада
В том, что любовь пройдет, как снег.
О, разве, разве клясться надо
В старинной верности навек?

Нет, я не первую ласкаю
И в строгой четкости моей
Уже в покорность не играю
И царств не требую у ней.

Нет, с постоянством геометра
Я числю каждый раз без слов
Мосты, часовню, резкость ветра,
Безлюдность низких островов.

Я чту обряд: легко заправить 
Медвежью полость на лету,
И, тонкий стан обняв, лукавить,
И мчаться в снег и в темноту,

И помнить узкие ботинки,
Влюбляясь в хладные меха...
Ведь грудь моя на поединке
Не встретит шпаги жениха...

Ведь со свечой в тревоге давней
Ее не ждет у двери мать...
Ведь бедный муж за плотной ставней
Ее не станет ревновать. ..

Чем ночь прошедшая сияла,
Чем настоящая зовет,
Все только - продолженье бала,
Из света в сумрак переход...
22 ноября 1909

* * *

(Отрывок из поэмы "Возмездие")

Но перед майскими ночами
Весь город погружался в сон,
И расширялся небосклон;
Огромный месяц за плечами 
Таинственно румянил лик
Перед зарей необозримой...
О, город мой неуловимый,
Зачем из бездны ты возник?..
Ты помнишь: выйдя ночью белой
Туда, где в море сфинкс глядит,
И на обтесанный гранит
Склонясь главой отяжелелой,
Ты слышать мог: вдали, вдали,
Как будто с моря, звук тревожный,
Для божьей твари невозможный
И необычный для земли...
Провидел ты всю даль, как ангел
На шпиле крепостном; и вот -
(Сон или явь): чудесный флот,
Широко развернувший флаги,
Внезапно заградил Неву...
И сам Державный Основатель
Стоял на головном фрегате...
Так снилось многим наяву...
Какие ж сны тебе, Россия,
Какие бури суждены?..
Но в эти времена глухие
Не всем, конечно, снились сны...
Да и народу не бывало
На площади в сей дивный миг
(Один любовник запоздалый
Спешил, поднявши воротник. ..).
Но в алых струйках за кормами
Уже грядущий день сиял,
И дремлющими вымпелами
Уж ветер утренний играл,
Раскинулась необозримо
Уже кровавая заря,
Грозя Артуром и Цусимой,
Грозя Девятым января...

Ранняя осень: 35 стихов — «ВО!круг книг» Блог библиотеки им. А.С.Пушкина г.Челябинска

Золотая осень Осень. Сказочный чертог, Всем открытый для обзора. Просеки лесных дорог, Заглядевшихся в озера. Как на выставке картин: Залы, залы, залы, залы Вязов, ясеней, осин

В позолоте небывалой.


Липы обруч золотой — Как венец на новобрачной. Лик березы — под фатой Подвенечной и прозрачной. Погребенная земля Под листвой в канавах, ямах. В желтых кленах флигеля, Словно в золоченых рамах. Где деревья в сентябре На заре стоят попарно, И закат на их коре Оставляет след янтарный. Где нельзя ступить в овраг, Чтоб не стало всем известно: Так бушует, что ни шаг, Под ногами лист древесный. Где звучит в конце аллей Эхо у крутого спуска И зари вишневый клей Застывает в виде сгустка. Осень. Древний уголок Старых книг, одежд, оружья, Где сокровищ каталог Перелистывает стужа. Желтее листья. Дни короче (К шести часам уже темно), И так свежи сырые ночи, Что надо закрывать окно. У школьников длинней уроки, Дожди плывут косой стеной, Лишь иногда на солнцепеке Еще уютно, как весной. Готовят впрок хозяйки рьяно Грибы и огурцы свои, И яблоки свежо–румяны, Как щеки милые твои. Есть в осени первоначальной Короткая, но дивная пора — Весь день стоит как бы хрустальный, И лучезарны вечера… Где бодрый серп гулял и падал колос, Теперь уж пусто все — простор везде, — Лишь паутины тонкий волос Блестит на праздной борозде. Пустеет воздух, птиц не слышно боле, Но далеко еще до первых зимних бурь — И льется чистая и теплая лазурь На отдыхающее поле… Бьют часы, возвестившие осень: тяжелее, чем в прошлом году, ударяется яблоко оземь — столько раз, сколько яблок в саду. Этой музыкой, внятной и важной, кто твердит, что часы не стоят? Совершает поступок отважный, но как будто бездействует сад. Всё заметней в природе печальной выраженье любви и родства, словно ты — не свидетель случайный, а виновник ее торжества. Осень только взялась за работу, только вынула кисть и резец, положила кой-где позолоту, кое-где уронила багрец, и замешкалась, будто решая, приниматься ей этак иль так? То отчается, краски мешая, и в смущенье отступит на шаг… То зайдётся от злости и в клочья все порвёт беспощадной рукой… И внезапно, мучительной ночью, обретёт величавый покой. И тогда уж, собрав воедино все усилья, раздумья, пути, нарисует такую картину, что не сможем мы глаз отвести. И притихнем, смущаясь невольно: что тут сделать и что тут сказать? …А она всё собой недовольна: мол, не то получилось опять. И сама уничтожит все это, ветром сдует, дождями зальёт, чтоб отмаяться зиму и лето и сначала начать через год. По России, по России Вновь дожди заморосили, Кружит ветер-листобой. А над рыжим перелеском, На ветру, крутом и дерзком, Воробьи сидят гурьбой. По оврагам, по ложбинам, По моим лугам любимым Тянет сыростью с утра. Это значит, это значит, Что спектакль осенний начат – И смотреть его пора. По задворкам и по скверам Ходит дама в платье сером, Это – Осень, вот она: У неё походка лисья, У неё на сборках листья Цвета спелого зерна. По России, по России Как обрывки паутины, Ветер носит облака, Невесёлая ворона Спит на мокрой ветке клёна, И зима – недалека. М. Пляцковский Плывут паутины Над сонным жнивьём. Краснеют рябины Под каждым окном. Хрипят по утрам Петушки молодые. Дожди налегке Выпадают грибные. Поют трактористы, На зябь выезжая. Готовятся сёла Ко Дню урожая. А. Твардовский Осень в Зауралье Осень-то какая молодая! Ни грустинки, ни морщинки нет. Ходит по округе, собирая, Все деревья в праздничный букет. Ну, а если подойдёшь к ней ближе, То воочью убедишься ты: У нее все дети ярко-рыжи. Все в неё — и травы, и кусты. Даже вон талинки-невелички Быть стремятся ей во всём под стать. Научились в тонкие косички Огненные ленточки вплетать… С ношей золотого урожая В Зауралье и во все стране Ходит осень, землю украшая. …Вот такую осень бы и мне! Л.Татьяничева Прозрачных облаков спокойное движенье, Как дымкой солнечный перенимая свет, То бледным золотом, то мягкой синей тенью Окрашивает даль. Нам тихий свой привет Шлет осень мирная. Ни резких очертаний, Ни ярких красок нет. Землей пережита Пора роскошных сил и мощных трепетаний; Стремленья улеглись; иная красота Сменила прежнюю; ликующего лета Лучами сильными уж боле не согрета, Природа вся полна последней теплоты; Еще вдоль влажных меж красуются цветы, А на пустых полях засохшие былины Опутывает сеть дрожащей паутины; Кружася медленно в безветрии лесном, На землю желтый лист спадает за листом… Ранняя осень любви умирающей. Тайно люблю золотые цвета Осени ранней, любви умирающей. Ветви прозрачны, аллея пуста, В сини бледнеющей, веющей, тающей Странная тишь, красота, чистота. Листья со вздохом, под ветром, их нежащим, Тихо взлетают и катятся вдаль (Думы о прошлом в видении нежащем). Жить и не жить — хорошо и не жаль. Острым серпом, безболезненно режущим, Сжаты в душе и восторг и печаль. Ясное солнце — без прежней мятежности, Дождь — словно капли струящихся рос (Томные ласки без прежней мятежности), Запах в садах доцветающих роз. В сердце родник успокоенной нежности, Счастье — без ревности, страсть — без угроз. Здравствуйте, дни голубые, осенние, Золото лип и осин багрянец! Здравствуйте, дни пред разлукой, осенние! Бледный — над яркими днями — венец! Дни недосказанных слов и мгновения В кроткой покорности слитых сердец! Лес, точно терем расписной, Лиловый, золотой, багряный, Веселой, пестрою стеной Стоит над светлою поляной. Березы желтою резьбой Блестят в лазури голубой, Как вышки, елочки темнеют, А между кленами синеют То там, то здесь в листве сквозной Просветы в небо, что оконца. Лес пахнет дубом и сосной, За лето высох он от солнца, И Осень тихою вдовой Вступает в пестрый терем свой. Сегодня на пустой поляне, Среди широкого двора, Воздушной паутины ткани Блестят, как сеть из серебра. Сегодня целый день играет В дворе последний мотылек И, точно белый лепесток, На паутине замирает, Пригретый солнечным теплом; Сегодня так светло кругом, Такое мертвое молчанье В лесу и в синей вышине, Что можно в этой тишине Расслышать листика шуршанье. Лес, точно терем расписной, Лиловый, золотой, багряный, Стоит над солнечной поляной, Завороженный тишиной; Заквохчет дрозд, перелетая Среди подседа, где густая Листва янтарный отблеск льет; Играя, в небе промелькнет Скворцов рассыпанная стая — И снова все кругом замрет. Последние мгновенья счастья! Уж знает Осень, что такой Глубокий и немой покой — Предвестник долгого ненастья. Глубоко, странно лес молчал И на заре, когда с заката Пурпурный блеск огня и злата Пожаром терем освещал. Потом угрюмо в нем стемнело. Луна восходит, а в лесу Ложатся тени на росу… Вот стало холодно и бело Среди полян, среди сквозной Осенней чащи помертвелой, И жутко Осени одной В пустынной тишине ночной. Теперь уж тишина другая: Прислушайся — она растет, А с нею, бледностью пугая, И месяц медленно встает. Все тени сделал он короче, Прозрачный дым навел на лес И вот уж смотрит прямо в очи С туманной высоты небес. О, мертвый сон осенней ночи! О, жуткий час ночных чудес! В сребристом и сыром тумане Светло и пусто на поляне; Лес, белым светом залитой, Своей застывшей красотой Как будто смерть себе пророчит; Сова и та молчит: сидит Да тупо из ветвей глядит, Порою дико захохочет, Сорвется с шумом с высоты, Взмахнувши мягкими крылами, И снова сядет на кусты И смотрит круглыми глазами, Водя ушастой головой По сторонам, как в изумленье; А лес стоит в оцепененье, Наполнен бледной, легкой мглой И листьев сыростью гнилой… Не жди: наутро не проглянет На небе солнце. Дождь и мгла Холодным дымом лес туманят, — Недаром эта ночь прошла! Но Осень затаит глубоко Все, что она пережила В немую ночь, и одиноко Запрется в тереме своем: Пусть бор бушует под дождем, Пусть мрачны и ненастны ночи И на поляне волчьи очи Зеленым светятся огнем! Лес, точно терем без призора, Весь потемнел и полинял, Сентябрь, кружась по чащам бора, С него местами крышу снял И вход сырой листвой усыпал; А там зазимок ночью выпал И таять стал, все умертвив. .. Трубят рога в полях далеких, Звенит их медный перелив, Как грустный вопль, среди широких Ненастных и туманных нив. Сквозь шум деревьев, за долиной, Теряясь в глубине лесов, Угрюмо воет рог туриный, Скликая на добычу псов, И звучный гам их голосов Разносит бури шум пустынный. Льет дождь, холодный, точно лед, Кружатся листья по полянам, И гуси длинным караваном Над лесом держат перелет. Но дни идут. И вот уж дымы Встают столбами на заре, Леса багряны, недвижимы, Земля в морозном серебре, И в горностаевом шугае, Умывши бледное лицо, Последний день в лесу встречая, Выходит Осень на крыльцо. Двор пуст и холоден. В ворота, Среди двух высохших осин, Видна ей синева долин И ширь пустынного болота, Дорога на далекий юг: Туда от зимних бурь и вьюг, От зимней стужи и метели Давно уж птицы улетели; Туда и Осень поутру Свой одинокий путь направит И навсегда в пустом бору Раскрытый терем свой оставит. Прости же, лес! Прости, прощай, День будет ласковый, хороший, И скоро мягкою порошей Засеребрится мертвый край. Как будут странны в этот белый Пустынный и холодный день И бор, и терем опустелый, И крыши тихих деревень, И небеса, и без границы В них уходящие поля! Как будут рады соболя, И горностаи, и куницы, Резвясь и греясь на бегу В сугробах мягких на лугу! А там, как буйный пляс шамана, Ворвутся в голую тайгу Ветры из тундры, с океана, Гудя в крутящемся снегу И завывая в поле зверем. Они разрушат старый терем, Оставят колья и потом На этом остове пустом Повесят инеи сквозные, И будут в небе голубом Сиять чертоги ледяные И хрусталем и серебром. А в ночь, меж белых их разводов, Взойдут огни небесных сводов, Заблещет звездный щит Стожар — В тот час, когда среди молчанья Морозный светится пожар, Расцвет полярного сиянья.    Как жаль, что розы отцветают! Цветов все меньше по садам, Уж дни заметно убывают, И звезды ярче по ночам.    Жасмин отцвел, сирень увяла, Давно нет ландышей нигде, Один шиповник запоздалый Еще алеет кое-где. Уж сено убрано; долины Лиловым вереском полны; Уж спеют ягоды рябины, Уж листья желтые видны. ..    Мы и заметить не успели, Как осень скучная пришла, Как пронеслися те недели Весны, и солнца, и тепла, Как миновало наше лето, А с ним и все его цветы, И все благоуханье это, Осенняя элегия                      1 Медлительной чредой нисходит день осенний, Медлительно крутится желтый лист, И день прозрачно свеж, и воздух дивно чист — Душа не избежит невидимого тленья. Так, каждый день стареется она, И каждый год, как желтый лист кружится, Всё кажется, и помнится, и мнится, Что осень прошлых лет была не так грустна.                      2 Как мимолетна тень осенних ранних дней, Как хочется сдержать их раннюю тревогу И этот желтый лист, упавший на дорогу И этот чистый день, исполненный теней, — Затем, что тени дня — избытки красоты, Затем, что эти дни спокойного волненья Несут, дарят последним вдохновеньям Избыток отлетающей мечты. Ещё куют кузнечики в траве На неприметной звонкой наковальне. Блеск паутины в реденькой листве Вдруг отзовётся музыкой прощальной. Озёра в обрамлении берёз, Как будто на полотнах Левитана. И кто-то дышит, дышит беспрестанно На голубые крылышки стрекоз. Крадётся осень рыжею лисой, Обшаривая рощицы и парки. Край леса светло-жёлтой полосой Напоминает шов электросварки. Отпела иволга-франтиха. В озёрах – меньше синевы… Ежи посапывают тихо Под тёплой шубой из листвы. В отаве сочной луговины Гвоздики поздние цветут, И вновь берёзы да рябины Холодных утренников ждут. Обожаю это время года! Праздник золота и багреца. Синяя щемящая свобода. Ясность неизбежного конца. А ведь как металось и хлестало! Шли дожди, трепали их ветра. Справилась природа, и настала Эта драгоценная пора. Лето прошло, пробежало, умчалось. Хмурится небо и дождь моросит. Тёплых деньков маловато осталось. Может, об этом природа грустит? Лес обещает богатство грибное. Последней малины ты горсть соберёшь. Солнце расцветит убранство лесное — Златом осенним его назовёшь. Падают листья, желтеют берёза, Ветер осенний кружит хоровод. Летнего солнца последние грёзы Ярким пейзажем ложатся в блокнот. А лес в шелку зелёном И в искрах золотистых… Умрёшь неутолённым В один из дней лучистых. Умрёшь влюблённым в осень, В её этап начальный, В поскрипыванье сосен, В осенний пир печальный. Пируй же, нищий духом, Возможно ли поститься, Когда над самым ухом Поют и дождь и птица. А ты, не насыщаясь, (И это дар чудесен) Как будто бы прощаясь, Всё просишь песен, песен… Настала осень… И пора бы лету Составить смету за прошедший срок. Ведь осень служит паузой поэту, Она — цензура в середине строк. Настала осень… Ветер собирает Горстями листья палые в траве… С неслышной песней лето умирает И оживает вновь в моей строфе. Настала осень… Яблоки краснеют, Они, покуда их не сложат в ларь, В тумане вспыхивают и бледнеют, Как строфы, как на отмели янтарь. Настала осень… рощи громогласно Играют группой медных третью часть Большой симфонии четырёхчастной, А я второю упиваюсь всласть. Настала осень… Портится погода, Но слово «солнце» всё ещё в живых И, как могучий корпус парохода, Из волн выныривает штормовых. Настала осень… Собирая стаю, Грачи готовятся лететь на юг, А я по строчкам строфы собираю — И снова запевает всё вокруг. Настала осень… И в часы затишья Туманы виснут или дождь идёт… Пора срывать с ветвей четверостишья И выносить за скобки целый год. Настала осень… Но чтоб длиться лету, Растут в душе поэзии ростки. Ведь осень служит паузой поэту, Она — цензура посреди строки. Осень ранняя. Падают листья. Осторожно ступайте в траву. Каждый лист — это мордочка лисья… Вот земля, на которой живу. Лисы ссорятся, лисы тоскуют, лисы празднуют, плачут, поют, а когда они трубки раскурят, значит — дождички скоро польют. По стволам пробегает горенье, и стволы пропадают во рву. Каждый ствол — это тело оленье… Вот земля, на которой живу. Красный дуб с голубыми рогами ждет соперника из тишины… Осторожней: топор под ногами! А дороги назад сожжены! . ..Но в лесу, у соснового входа, кто-то верит в него наяву… Ничего не попишешь: природа! Вот земля, на которой живу Литавры лебедей замолкли вдалеке, Затихли журавли за топкими лугами, Лишь ястреба кружат над рыжими стогами, Да осень шелестит в прибрежном тростнике. На сломанных плетнях завился гибкий хмель, И никнет яблоня, и утром пахнет слива, В веселых кабачках разлито в бочки пиво, И в тихой мгле полей, дрожа, звучит свирель. Над прудом облака жемчужны и легки, На западе огни прозрачны и лиловы. Запрятавшись в кусты, мальчишки-птицеловы В тени зеленых хвой расставили силки. Из золотых полей, где синий дым встает, Проходят девушки за грузными возами, Их бедра зыблются под тонкими холстами, На их щеках загар как золотистый мед. В осенние луга, в безудержный простор Спешат охотники под кружевом тумана. И в зыбкой сырости пронзительно и странно Звучит дрожащий лай нашедших зверя свор. И Осень пьяная бредет из темных чащ, Натянут темный лук холодными руками, И в Лето целится и пляшет над лугами, На смуглое плечо накинув желтый плащ. И поздняя заря на алтарях лесов Сжигает темный нард и брызжет алой кровью, И к дерну летнему, к сырому изголовью Летит холодный шум спадающих плодов. Груши дешевы. Пахнут склады. Понижений цены не счесть. Даже самой скромной зарплаты хватит вволю груш поесть. Яблок много. Крупных, круглых, от горячего солнца смуглых, зеленеющих в кислоте, и недороги яблоки те. Все дешевле грибов. Грибы же тоже дешевы и крупны. Осень жаркой радугой пышет. Рынки, словно крынки, полны. Осень — это важная льгота населению городов. Это лучшее время года. Осень. Я ее славить готов. И снова осень… Велосипедист, Пригнувшийся к своей дрожащей раме, Несется, как осенний пестрый лист, Подхваченный вот этими ветрами; И девушка, которая в кино Играла чеховскую Анну, На перекрестке встречена нежданно, Напоминает осень всё равно; В комиссионке рыжая лиса, Зелено-красный желудь в светофоре — Всё подтверждает, что наступит вскоре Сентябрьский день. И даже голоса, Которые стремительной весне Спешат пропеть хвалу свою простую,— И там и тут напоминают мне Про ту же осень cытно-золотую. То осень птицы легче Опустится на плечи Осиновым листом… Но это все потом. И графика пейзажей, Изображенных сажей На воздухе пустом… Но это все потом. А что было вначале? Какие-то печали, Вошедшие в мой дом… Нет! Это все потом! Красная осень Внезапно в зелень вкрался красный лист, Как будто сердце леса обнажилось, Готовое на муку и на риск. Внезапно в чаще вспыхнул красный куст, Как будто бы на нем расположилось Две тысячи полураскрытых уст. Внезапно красным стал окрестный лес, И облако впитало красный отсвет. Светился праздник листьев и небес В своем спокойном благородстве. И это был такой большой закат, Какого видеть мне не доводилось. Как будто вся земля переродилась И я по ней шагаю наугад. Вот и кончилось, Кончилось лето, Под высокий призыв журавлей, Потревожены ветром рассвета, Стайки листьев Слетают с ветвей. Что же в этом особого? Повторяется заповедь лет. Но вошёл в обнажённые рощи Пронзительный свет. Грозовые заметы И бугры узловатых корней… Паутинка, державшая лето, Дрогнув, лопнула Осень, опять начинается осень. Листья плывут, чуть касаясь воды. И за деревней на свежем покосе Чисто и нежно желтеют скирды. Град налетел. Налетел и растаял Лёгким туманом в лесной полосе. Жалобным криком гусиная стая Вдруг всполошила домашних гусей. Что-то печальное есть в этом часе. Сосны вдали зеленей и видней. Сколько ещё остается в запасе Этих прозрачных стремительных дней? Солнце на миг осветило деревья, Мостик, плотину, лозу у пруда. Словно моё уходящее время, Тихо в затворе струится вода. Небо осенью выше, печальней, светлее. Лес — красивей, особенно ясностью просек. Так я вижу его и ничуть не жалею, что приходит пора, уносящая росы, что кружится листва, что последняя стая журавлей отлетает, тревогой объята. В этот час, в сыроватой земле прорастая, начинают свой путь молодые опята. И не жаль журавлиных протяжных известий. Если осень, пусть осень. Но только б не рано. Пусть, как в жизни людей, необычно, не вместе оголяются ветви берез и каштанов. Но бывает… орешник зёленый-зёленый, а негнущийся дуб — облетевший и чёрный. .. Что мне гнущихся прутьев земные поклоны? Мне б дубы да дубы в вышине непокорной, мне б сурового кедра янтарные соки, вот того, с побуревшим стволом в два обхвата. Осень! Час листопада под небом высоким. Осень! Первое острое чувство утраты. Дай мне, сердце, бескрайний полёт голубиный, собери все опавшие листья у веток. Облетают рябины, облетают рябины… А к чему мне рябины? Какое высокое небо! Какие весёлые горы, Зелёной, малиновой, бурой заляпанные акварелью! Сентябрь полудетскою кистью размашисто красит просторы, Склоняя проезжих, быть может, к последнему за год веселью. Какой ослепительный воздух! Какой оглушительный щебет! Как хочется в праздничном лете ещё задержаться немного! Но кто-то из туч легковесных осенние призраки лепит, И вьётся меж радостных склонов устало-седая дорога. Явления спада, распада ещё не открыты, не явны – И всё-таки, если вглядеться – повсюду намёки, подсказки. Но силы земли милосердны, и, хоть утешенья наивны – Но так веселы и нарядны оттенки прощальной раскраски! Мы в общем-то всё понимаем, мы знаем, что будет разруха, Мы, кажется, всё изучили за многие-многие годы, Но нам перед долгим уныньем так нужно присутствие духа! И мы опрометчиво верим в обман благосклонной природы. Здравствуй, Осень! Ну, здравствуй, Осень! Ты, как и прежде, Следы рисуешь за Сентябрем. И дни, как будто, стоят все те же, Но память лета горит огнем. И значит скоро – дожди и сырость, И близость неба, и облака… А раньше ты мне ночами снилась – Неуловима – привет-пока! Ну, как ты, Осень? Мосты сжигаешь? А, может, даришь надежды дни? А, я поверю тебе едва лишь. Зимой все будут опять одни. Но две недели на перепутье Осколки лета сверкают днем. Свои печали легко забудьте. И пусть плохое горит огнем! Спасибо, Осень, за все, что будет, За чудо-краски в моем окне! Сентябрь рано меня разбудит И по секрету расскажет мне, Что Осень тоже грустит ночами, Что тоже хочет любви, тепла. … Пока сентябрь еще в начале, Рисунки лета хранят тела. Дни хиреют. То осень лапой паучьей Обрывает минуты — наследство лета. Но от неба — пусть даже всё небо в тучах — Сколько света, Господи! Сколько света… Даже если в доме зажечь все люстры — Не осмеяны будут его потоки. В это время года он тихий, грустный — Но какой спокойный, какой высокий!.. Раскрывается город ему навстречу, И желтеющих листьев бесценный бисер Торопливым прохожим под ноги мечет, Щедрой платой за счастье приникнуть к высям. Хорошо в застенчивой прохладе Слушать шелест дальних голосов. Задрожали золотые пряди В волосах притихнувших лесов. Стали сосны сдержанней и глуше, Всё о чём-то шепчутся во сне, Словно чьи-то старческие души Загрустили о былой весне. Я стою и вслух слагаю строчки – Как чеканит осень пятачки, Как брусника спелая на кочке Открывает нежные зрачки. А вверху, над сонными лесами, Далеко от вянущей земли, Облака плывут под парусами, Словно в синем море корабли. Стало вдруг светлее вдвое, Двор как в солнечных лучах – Это платье золотое У березы на плечах. Утром мы во двор идём – Листья сыплются дождём, Под ногами шелестят И летят… летят… летят… Пролетают паутинки С паучками в серединке, И высоко от земли Пролетают журавли. Всё летит! Должно быть, это Улетает наше лето. Стало вдруг светлее вдвое, Двор как в солнечных лучах – Это платье золотое У березы на плечах. У калины и рябины Вьются чёрные дрозды… Под окошком георгины Красотой своей горды. И скрипит в кустах весь вечер Невидимка-прыгунок. Это ты, скрипач-кузнечик, Две пружинки вместо ног? У Дружка в хвосте мохнатом Каждый день репьёв полно… И стучаться стал к ребятам Частый дождичек в окно. Поспевает брусника, Стали дни холоднее, И от птичьего крика В сердце стало грустнее. Стаи птиц улетают Прочь, за синее море. Все деревья блистают В разноцветном уборе. Солнце реже смеется, Нет в цветах благовонья. Скоро Осень проснется И заплачет спросонья. Приближение осени Летят, летят дождинки, Не выйдешь из ворот. По вымокшей тропинке Сырой туман ползёт. У погрустневших сосен И огненных рябин Идёт и сеет осень Душистые грибы! Осенняя сказка Начинается сказка Она ходит по лесу, Как будто лосиха, Не видать, не слыхать, Как идёт за ветвями. Но за ней мы с тобой Поторопимся сами. Видишь, вспыхнули Гроздья сентябрьской рябины. Видишь, гриб покраснел Под звенящей осиной. Виснет лёгким дымком На сосне паутина. В ней запуталось лето Листочком осины.

Стихи о золотой осени

                                                         Стихи о золотой осени

 

***
Глушь родного леса,
Жёлтые листы.
Яркая завеса
Поздней красоты.

 

Замерли далече
Поздние слова,
Отзвучали речи —
Память всё жива.

 

А.А.Блок

Эхо  

 

К зеленому лугу, взывая, внимая,
    Иду по шуршащей листве.
И месяц холодный стоит, не сгорая,
    Зеленым серпом в синеве.

          Листва кружевная!
          Осеннее злато!
          Зову — и трикраты
          Мне издали звонко
    Ответствует нимфа, ответствует Эхо,
Как будто в поля золотого заката
          Гонимая богом-ребенком
          И полная смеха…

Вот, богом настигнута, падает Эхо,
И страстно круженье, и сладко паденье,
          И смех ее в длинном
          Звучит повтореньи
          Под небом невинным…
          И страсти и смерти,
          И смерти и страсти —
          Венчальные ветви
    Осенних убранств и запястий…

Там — в синем раздольи — мой голос пророчит
Возвратить, опрокинуть весь мир на меня!
Но, сверкнув на крыле пролетающей ночи,
    Томной свирелью вечернего дня
    Ускользнувшая нимфа хохочет.

 

А.А.Блок

***

Багряный клен, лиловый вяз,

Золотистая береза…

Как больно в сердце отдалась

Мне красок осени угроза!

 

Природы радужный наряд

И блеск, и роскошь увяданья

С покорной грустью говорят,

Что уж близка пора прощанья.

 

Прощанья с летом и теплом,

И липы блеклыми листами,

Что, золотым опав дождем,

Шуршат в аллее под ногами.

 

И с вашей яркою красой,

Береза, клен и вяз лиловый,

До дней, когда вы жизни новой

Дождетесь новою весной.

 

К.Р. (К.К. Романов)

В синем храме

 

И снова осень с чарой листьев ржавых,

Румяных, алых, желтых, золотых,

Немая синь озер, их вод густых,

Проворный свист и взлет синиц в дубравах.

 

Верблюжьи груды облак величавых,

Увядшая лазурь небес литых,

Весь кругоем, размерность черт крутых,

Взнесенный свод, ночами в звездных славах.

 

Кто грезой изумрудно-голубой

Упился в летний час, тоскует ночью.

Все прошлое встает пред ним воочью.

 

В потоке Млечном тихий бьет прибой.

И стыну я, припавши к средоточью,

Чрез мглу разлук, любимая, с тобой.  

 

К. Д. Бальмонт

Золотая осень

 

Осень. Сказочный чертог,
Всем открытый для обзора.
Просеки лесных дорог,
Заглядевшихся в озера.

Как на выставке картин:
Залы, залы, залы, залы
Вязов, ясеней, осин
В позолоте небывалой.

Липы обруч золотой —
Как венец на новобрачной.
Лик березы — под фатой
Подвенечной и прозрачной.

Погребенная земля
Под листвой в канавах, ямах.
В желтых кленах флигеля,
Словно в золоченых рамах.

Где деревья в сентябре
На заре стоят попарно,
И закат на их коре
Оставляет след янтарный.

Где нельзя ступить в овраг,
Чтоб не стало всем известно:
Так бушует, что ни шаг,
Под ногами лист древесный.

Где звучит в конце аллей
Эхо у крутого спуска
И зари вишневый клей
Застывает в виде сгустка.

 

Осень. Древний уголок
Старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог
Перелистывает стужа.

 

Б.Л. Пастернак

Листопад

 

Лес, точно терем расписной,

Лиловый, золотой, багряный,

Веселой, пестрою стеной

Стоит над светлою поляной.

 

Березы желтою резьбой

Блестят в лазури голубой,

Как вышки, елочки темнеют,

А между кленами синеют

То там, то здесь в листве сквозной

Просветы в небо, что оконца.

Лес пахнет дубом и сосной,

За лето высох он от солнца,

И Осень тихою вдовой

Вступает в пестрый терем свой.

 

Сегодня на пустой поляне,

Среди широкого двора,

Воздушной паутины ткани

Блестят, как сеть из серебра.

Сегодня целый день играет

В дворе последний мотылек

И, точно белый лепесток,

На паутине замирает,

Пригретый солнечным теплом;

Сегодня так светло кругом,

Такое мертвое молчанье

В лесу и в синей вышине,

Что можно в этой тишине

Расслышать листика шуршанье.

Лес, точно терем расписной,

Лиловый, золотой, багряный,

Стоит над солнечной поляной,

Завороженный тишиной;

Заквохчет дрозд, перелетая

Среди подседа, где густая

Листва янтарный отблеск льет;

Играя, в небе промелькнет

Скворцов рассыпанная стая —

И снова все кругом замрет.

 

Последние мгновенья счастья!

Уж знает Осень, что такой

Глубокий и немой покой —

Предвестник долгого ненастья.

Глубоко, странно лес молчал

И на заре, когда с заката

Пурпурный блеск огня и злата

Пожаром терем освещал.

Потом угрюмо в нем стемнело.

Луна восходит, а в лесу

Ложатся тени на росу…

Вот стало холодно и бело

Среди полян, среди сквозной

Осенней чащи помертвелой,

И жутко Осени одной

В пустынной тишине ночной.

 

Теперь уж тишина другая:

Прислушайся — она растет,

А с нею, бледностью пугая,

И месяц медленно встает.

Все тени сделал он короче,

Прозрачный дым навел на лес

И вот уж смотрит прямо в очи

С туманной высоты небес.

0, мертвый сон осенней ночи!

0, жуткий час ночных чудес!

В сребристом и сыром тумане

Светло и пусто на поляне;

Лес, белым светом залитой,

Своей застывшей красотой

Как будто смерть себе пророчит;

Сова и та молчит: сидит

Да тупо из ветвей глядит,

Порою дико захохочет,

Сорвется с шумом с высоты,

Взмахнувши мягкими крылами,

И снова сядет на кусты

И смотрит круглыми глазами,

Водя ушастой головой

По сторонам, как в изумленье;

А лес стоит в оцепененье,

Наполнен бледной, легкой мглой

И листьев сыростью гнилой. ..

 

Не жди: наутро не проглянет

На небе солнце. Дождь и мгла

Холодным дымом лес туманят,-

Недаром эта ночь прошла!

Но Осень затаит глубоко

Все, что она пережила

В немую ночь, и одиноко

Запрется в тереме своем:

Пусть бор бушует под дождем,

Пусть мрачны и ненастны ночи

И на поляне волчьи очи

Зеленым светятся огнем!

Лес, точно терем без призора,

Весь потемнел и полинял,

Сентябрь, кружась по чащам бора,

С него местами крышу снял

И вход сырой листвой усыпал;

А там зазимок ночью выпал

И таять стал, все умертвив…

 

Трубят рога в полях далеких,

Звенит их медный перелив,

Как грустный вопль, среди широких

Ненастных и туманных нив.

Сквозь шум деревьев, за долиной,

Теряясь в глубине лесов,

Угрюмо воет рог туриный,

Скликая на добычу псов,

И звучный гам их голосов

Разносит бури шум пустынный.

Льет дождь, холодный, точно лед,

Кружатся листья по полянам,

И гуси длинным караваном

Над лесом держат перелет.

Но дни идут. И вот уж дымы

Встают столбами на заре,

Леса багряны, недвижимы,

Земля в морозном серебре,

И в горностаевом шугае,

Умывши бледное лицо,

Последний день в лесу встречая,

Выходит Осень на крыльцо.

Двор пуст и холоден. В ворота,

Среди двух высохших осин,

Видна ей синева долин

И ширь пустынного болота,

Дорога на далекий юг:

Туда от зимних бурь и вьюг,

От зимней стужи и метели

Давно уж птицы улетели;

Туда и Осень поутру

Свой одинокий путь направит

И навсегда в пустом бору

Раскрытый терем свой оставит.

 

Прости же, лес! Прости, прощай,

День будет ласковый, хороший,

И скоро мягкою порошей

Засеребрится мертвый край.

Как будут странны в этот белый,

Пустынный и холодный день

И бор, и терем опустелый,

И крыши тихих деревень,

И небеса, и без границы

В них уходящие поля!

Как будут рады соболя,

И горностаи, и куницы,

Резвясь и греясь на бегу

В сугробах мягких на лугу!

А там, как буйный пляс шамана,

Ворвутся в голую тайгу

Ветры из тундры, с океана,

Гудя в крутящемся снегу

И завывая в поле зверем.

Они разрушат старый терем,

Оставят колья и потом

На этом остове пустом

Повесят инеи сквозные,

И будут в небе голубом

Сиять чертоги ледяные

И хрусталем и серебром.

А в ночь, меж белых их разводов,

Взойдут огни небесных сводов,

Заблещет звездный щит Стожар —

В тот час, когда среди молчанья

Морозный светится пожар,

Расцвет полярного сиянья.

 

И.А. Бунин

Рыжая кошка-осень — короткие стихи

 Подборка красивых коротких стихов про золотое время года — осень. Можно использовать не только для чтения, но и для включения в сценки и сценарии к осенним праздникам и мероприятиям.

А в моём доме октябрь бродит…

А в моём доме октябрь бродит —
То кофе сварит, то дверь откроет,
То листьев ворох на стол расстелет,
То спит тихонько в моей постели.

Вскипает чайник, октябрь дремлет,
Ковер из листьев покроет землю.
Пирог вишневый и чай из мяты,
тепло, уютно и так приятно!!!

А если спросят…

А если спросят:
«Как живёте?» —
Не постесняюсь, расскажу:
«Волшебным воздухом
осенним
дышу…»

Вера Солнышко

А жизнь лeтит — аж шляпу сносит…

А жизнь лeтит — аж шляпу сносит…
Бeжит и волосы назад…
Была зима — опять уж осeнь…
Года кружат, как листопад…

А мне говорили, стоит сходить к врачу…

А мне говорили, стоит сходить к врачу.
Одеться теплей и быть аккуратней впредь.
Мол, «осень» — по сути «падать».
А я лечу.
И в кои-то веки знаю, куда лететь.

Александра Ардова

А осень создана, наверное, для того…

А осень создана, наверное, для того,
чтобы листвой шуршать, пить чай мечтательно…
С улыбкой начинать свой новый день…
И просто думать — как все замечательно…

А осень, так и знай, сыграет в масть…

А осень, так и знай, сыграет в масть,
Она не прячет карты. Ей не надо.
Она, как женщина, владеет ею страсть,
Безумно хороша, с манящим взглядом.

А у Осени чувства яркие…

А у Осени чувства яркие,
разноцветные, с позолотою,
то прохладные, то вновь жаркие,
красотой небес очарованные…

Безвременье. Невиданный сезон… (Пятый сезон)

Безвременье. Невиданный сезон:
Бессрочно затянувшаяся осень.
Венцом свинцовым давит горизонт.
Земля, как подаянья, снега просит.

Куда ни посмотри — лишь тлен и грязь,
Застывшие чахоточные лужи.
И, наготу прикрыть напрасно тщась,
Сама природа плачет и недужит.

Елена Миронова

Боже мой, синева-то какая… (Яркий день)

Боже мой, синева-то какая:
Невозможно на небо смотреть!
И над миром от края до края
Расплескалась осенняя медь.

Краски — сочны и щедро разлиты —
Ослепительно ярки до слёз.
И усыпаны серые плиты
Золотыми сердцами берёз.

Ольга Альтовская

В доме тихо-тихо.

Осень. Кофе. Книга… (Мурлыка)

В доме тихо-тихо. Осень. Кофе. Книга.
На коленях дремлет рыжий наш мурлыка.
За окошком — дождик, ветер, рябь на лужах.
Лодочками листья гладь реки утюжат.
Нам с лихвою дарит теплоту эмоций
Яркий наш пушистик, маленькое солнце.
Угощу вкусняшкой, почешу за ушком
И весь вечер сказки буду слушать, слушать…

Лариса Есина

В золоте берёзы, клёны и осины…

В золоте берёзы, клёны и осины,
В синеве алеют ягоды рябины.
Снова вдаль куда-то птицы улетают,
Тёплые денёчки тают… тают… тают.

Марина Попенова

В тёплый, осенний вечер…

В тёплый, осенний вечер,
Рано зажглась звезда.
Мята, что горе лечит
Вызрела у пруда.

Ветры с дождями, слякоть и снег… (В конце октября)

Ветры с дождями, слякоть и снег.
Холодом дышит хмурое небо.
Где — то далёко, в туманной мгле,
Милое, жаркое спряталось лето.

Чуть припорошена снегом трава,
Лужи затянуты тонкою льдинкой,
И облетела с деревьев листва,
Землю покрыла пёстрой простынкой.

Галина Шахмаева

Вот и сюрприз рыжей осени — лето вернулось! (А вот и сюрприз)

Вот и сюрприз рыжей осени — лето вернулось!
Будто подружки соскучились — не расстаются,
осень — младенец пока, со слезами проснулась,
вытерла глазки ладошкой желтеющих листьев…
И потихоньку, держа лета теплую руку,
учится жить — заметать парки-скверы листвою,
красный закат рисовать, лужи, серые тучи
и ожидать встречи с мудрой холодной зимою.

Татьяна Арман

Время осени истекло…

Время осени истекло, приближаются холода…
Покрывается луж стекло хрупкой, матовой плёнкой льда.
Ветер северный — верный паж белоснежно — седой зимы
Снегом, в технике декупаж, украшает леса, холмы…

И в безвкусье не упрекнёшь — безупречна ажура вязь!
Только холода острый нож режет тонкую с летом связь…

Непреклонен зимы закон, у безмолвия на краю
Погружается в крепкий сон мир под пение белых вьюг…

Евгения Шарова

Где-то внутри осколком застряла осень…

Где-то внутри осколком застряла осень:
Ноет частенько и плачет в душе дождями.
Кто меня так? — Об этом, увы, не спросят,
Всё, что случилось, останется между нами.

Где-то, совсем на дне, притаилась льдинка,
Колет порою, что хочется выть от боли.
Грусть надоела…Пора бы сменить пластинку…
Нету других? Проклятье! Напиться, что ли?…

Любовь Козырь

Глаза откpываешь — восемь…

Глаза откpываешь — вoсемь,
Сxодил в мaгазин — срeда,
Сваpил сeбе кофе — oсень,
Пpилег отдохнyть — зима.

Глянешь- лето убегает…

Глянешь- лето убегает…
Осень в гости подгоняет.

Ирис Ревю

Да, осень — это индикатор…

Да, осень — это индикатор,
кто пессимист, кто оптимист.
Один увидит — дождь и слякоть.
Другой — красивый, жёлтый лист.

Девушка с душою цвета осени…

Девушка с душою цвета осени
Пишет вдохновенные стихи.
И четыре карты наземь бросили
Духи четырёх слепых стихий.

Деревья явно погрустнели… (В предзимье)

Деревья явно погрустнели,
Расставшись с красочной листвой.
Зато какой царит покой
В бескрайней выси голубой
Теперь, в предзимние недели!

В предзимье лет своих мы тоже
Возносим чаще взоры ввысь,
Взывая: « Небо, улыбнись! »
Глядишь, и вьюги пронеслись,
Сердца ничуть не потревожив.

Надежда Чванова

Есть в осени…

Есть в осени…
конечно же, в ней есть
та предначертанность почти случайной встречи,
когда последних ржавых листьев жесть
нам сыплется на головы и плечи.

Когда леса прозрачными ночами
срывают хлам изношенных одежд,
есть в осени
и аромат печали,
и горький вкус несбывшихся надежд.

Валерий Гамаюнов

Есть в осени первоначальной…

Есть в осени первоначальной
Короткая, но дивная пора —
Весь день стоит как бы хрустальный,
И лучезарны вечера…
Пустеет воздух, птиц не слышно боле,
Но далеко ещё до первых зимних бурь
И льётся чистая и тёплая лазурь
На отдыхающее поле…

Ф. Тютчев

Есть у русской осени, как у русской женщины…

Есть у русской осени, как у русской женщины
Три чудесных возраста, данные судьбой.
Как любая женщина, осень переменчива,
То сулит нам радости, то грозит бедой.

М.Бралгина

Женщина – осень. Зажжённые свечи…

Женщина – осень. Зажжённые свечи
Ярким накалом играют всеръёз.
Женщина – осень, это не вечер,
Это от юных, неверный прогноз.

С. Ромашина

Жёлтые прядки берёзово-солнечной проседи…. (Осенний этюд

Жёлтые прядки берёзово-солнечной проседи…
Ветер слегка растрепал их стыдливый покров.
Лето, растаяв в пронзительно-пушкинской осени,
Под ноги стелет ковёр из увядших цветов.
Бабьего лета последние, тайные грёзы
Птицей взлетают в хрустальных небес синеву…
Жёлтые прядки. И плачут подружки-берёзы
Молча, как слёзы, роняя на землю листву…

Евгения Шарова

Журавли улетают на юг…

Журавли улетают на юг,
Запах яблок нас в детство уносит…
Посмотри, как красиво вокруг.
Это осень. Любимая осень.

Заморских туалетов осень не носила…

Заморских туалетов осень не носила,
У знатных кутюрье советов не просила,
А это значит, при любой погоде
Естественный наряд — к лицу природе.

Нина Сурова

Зима посылает угрозы… (Штрихи предзимья)

Зима посылает угрозы,
Являя повадки варяг,
И снег превращается в слёзы
В закатных глазах октября.

И зябнет, и ёжится воздух…
Сквозь лёд проступает вода…
И жмутся промокшие звёзды
Поближе к ночным городам.

Тамара Воронцова

И заходя в осеннюю аллею…

И заходя в осеннюю аллею…
и пусть напиток осени не мёд…
Мы каждый раз от осени хмелеем…
не от вина… а от её красот…

И красива, и плаксива… (Плакса)

И красива, и плаксива,
Выступая горделиво,
Бродит Осень по дороге.
Не цепляйтесь к недотроге.
Разревется- не унять.
Ее надо баловать,
Восхищаться красотой
И расцветкой золотой.

Тамара Эйдензон-Чёрная

Из-под ножа кожура убегает лентой…

Из-под ножа кожура убегает лентой,
Из-под пригорка — такой же лентой — дорога.
Яблочной осени нечем войти в легенды,
Но это самое лучшее время года.

Субоши

Как осень лучше описать… (Краски осени)

Как осень лучше описать,
Какой эпитет подобрать,
Найти какие краски,
В осенней листьев пляске?
Багряной, рыжей, золотой,
А может грустной и сырой?
Добавить блестки паутин —
Её заслуженных седин,
Печаль унылую дождей
И клин летящих журавлей.

Ольга Суслова

Как скоро ты проходишь, красота!

Как скоро ты проходишь, красота!
Совсем недавно все вокруг горело.
Глаз радовала эта пестрота,
А ныне до листочка облетело…

На серый лес печальный дождь идет,
Казалось бы — все кончено и точка,
Но жизни возрождение грядет
И лишь таится в мирно спящих почках.

Игорь Морозов

Как хорошо, шурша листвою…

Как хорошо, шурша листвою,
Шагать куда-то наугад
И слушать тихий листопад,
Бормочущий над головою,

Татьяна Идолова

Какая осень золотая…

Какая осень золотая,
И неба синь тревожит глаз.
И ярких чувств пора простая
Решает нашу жизнь за нас.
Тут паутинки разлетались,
Теплынь и хруст немой листвы.
Мы от разлуки потерялись,
В тоске совсем изнемогли.
Костры пылают спозаранку,
Осенний быт идёт на спад…
А души наши наизнанку
Уже который день подряд.

Злата Литвинова

Какая ОСЕНЬ на дворе…

Какая ОСЕНЬ на дворе.
Все словно в ЗОЛОТО одето.
Когда-то ПУШКИНЫМ ВОСПЕТА.
Так лишь бывает СЕНТЯБРЕ…

Кому-то май. Кому-то грозы…

Кому-то май. Кому-то грозы.
А я люблю осенний лес.
И золотую прядь берёзы
На синем кружеве небес.

Кофе — напиток осени…

Кофе — напиток осени.
Горькие — если вас бросили,
С корицей — если романтика,
А впрочем, все это — семантика…

Кто-то брызнул на деревья соком апельсиновым… (Осень… опять…)

Кто-то брызнул на деревья соком апельсиновым,
Чтобы листья проливались прямо на траву.
В рай березово-кленово-тополе-осиновый
Я попала по ошибке. И теперь живу.
Разноцветный шарфик листьев мне на плечи просится,
Чтоб за птицами вдогонку унести на юг…
Годы…как очки чужие, жмут на переносице:
Но без них мне не увидеть осени вокруг.

Людмила Свирская

Люблю я солнце осени, когда…

Люблю я солнце осени, когда,
Меж тучек и туманов пробираясь,
Оно кидает бледный, мёртвый луч
На дерево, колеблемое ветром,
И на сырую степь. Люблю я солнце,
Есть что-то схожее в прощальном взгляде
Великого светила с тайной грустью
Обманутой любви…

М.Лермонтов

Любуйтесь осенью, пока она прекрасна!

Любуйтесь осенью,пока она прекрасна!
Пока ещё дрожит осины лист,
Пока ковер лежит зелёно-красный
И воздух упоителен и чист!
Любуйтесь осенью,она неповторима!
Слегка печалит осень нам сердца,
Пукай она капризна,но любима,
До самого последнего листа.

Ирина Сеньчукова

Межсезонья тягостные дни… (Межсезонье)

Межсезонья тягостные дни…
Цикл закончен. Ни зима, ни осень…
Я кричу ушедшему: «Вернись!»-
Но оно не слышит. Иль не хочет…

Миром овладела пустота.
В ней звучит, как реквием по лету,
Тремоло последнего листа
На клавиатуре голых веток.

Сергей Носов-Ужгородский

Мне грустно на тебя смотреть…

Мне грустно на тебя смотреть,
Какая боль, какая жалость!
Знать, только ивовая медь
Нам в сентябре с тобой осталась.

С.Есенин

Миновало лето…

Миновало лето,
Осень наступила.
На полях и в рощах
Пусто и уныло.

Моя душа настроена на осен…

Моя душа настроена на осень,
Гостит печаль на сердце у меня.
Опять часы показывают восемь —
Короткий миг сгорающего дня.

Лариса Рубальская

Нам осень дарит море красок ярких… (Осень — время года)

Нам осень дарит море красок ярких,
Дней не холодных, но уже не очень жарких.
Ждёт осень с нетерпеньем матушка-природа.
Она ведь как и лето — только время года.

Константин Политти

Настала осень золотая…

Настала осень золотая.
Природа трепетна, бледна,
Как жертва, пышно убрана…

А. С. Пушкин

Настроение осень

Настроение осень,
Я закрываю глаза и прибавляю громкость.
И если меня кто-нибудь спросит,
Отвечу: Я живу настроением осень…

Птаха

Не думаю, что очень долги ночи…

Не думаю, что очень долги ночи
Осеннею порой,-
Давно идёт молва,
Что ночь и осенью короче,
Когда любимая твоя — с тобой!

Не отводя глаза…

Не отводя глаза,
С листком танцует
Колдунья Осень.

Незваная осень пришла в мою душу…

Незваная осень пришла в мою душу,
Сжигая, как листья сухие, рассветы,
Но всё же, я верю, препятствия руша,
И будто сквозь время ищу тебя… Где ты?

Нервно шуршат под колёсами листья…

Нервно шуршат под колёсами листья
тонет во мраке свет фонаря…
сумерки… осень… по парку кружится
и сквозь всё это — на вЕлике я…

Никак не хочет осень уходить…

Никак не хочет осень уходить,
Последнее тепло даря поспешно.
Её не устаю благодарить,
Пока она не плачет безутешно
По красоте, развеянной, как миф.
А мне бы угадать её секреты —
Как можно, в зиму двери отворив,
Красоткой ухитриться быть при этом.

Голубева Нина

Ну что за прелесть — ЖЕНСКАЯ ДУША!

Ну что за прелесть — ЖЕНСКАЯ ДУША!
Всё в облаках, наивная, витает!
И даже — осень ей — бывает хороша…
Коль рядом тот, кто зонтик… раскрывает!

О, шум порывистый берёз… (И холод раннего предзимья)

О, шум порывистый берёз,
Простёршихся текучей сенью!..
А ныне пуст и гол насквозь
Дождём омытый лес осенний.

Гляжу, как медленно река
Сливается с поблекшей синью;
Дышу, а сердце жжёт тоска
И холод раннего предзимья…

Николай Коновской

Об осенних…

Об осенних
Жухнущих травах думаю.
Они тоже
Блекнут, вянут —
Со мной …

Облетает листва этой осенью будто иначе…

Облетает листва этой осенью будто иначе…
О короткой, но яркой любви сердце сложит печально стихи.
Кто придумал, что осень дождями холодными плачет?
Она с Душ наших лета беспечного снова смывает грехи…

Облетают последние маки…

Облетают последние маки,
Журавли улетают, трубя,
И природа в болезненном мраке
Не похожа сама на себя.

Обрываются речи влюблённых…

Обрываются речи влюблённых,
Улетает последний скворец.
Целый день осыпаются с кленов
Силуэты багровых сердец.
Что ты, осень, наделала с нами!
В красном золоте стынет земля.
Пламя скорби свистит под ногами,
Ворохами листвы шевеля.

Озябшими кистями осень рисует погоду,… (Осенняя грусть — Зарисовка)

Озябшими кистями осень рисует погоду,
Унылые серые краски опять у холста.
Осталось немного к финалу спешащего года:
Три месяца… Три отрывных календарных листа.

И снова холодной волною накатит усталость
От бурь и, казалось, привычных осенних невзгод.
А времени… Времени — самая малость:
Его ни за что не упросишь замедлить свой ход…

Любовь Козырь

Осенней пасмурной порою…

Осенней пасмурной порою
я прячусь от унылых лиц
листком гербария меж книжных
страни. ц

Осенний вечер в плаще темно-сером…

Осенний вечер в плаще темно-сером,
В тумане прячет надежды свои.
Он мог галантным бы быть кавалером,
Но жизнь расставила точки над «и».
Так бессердечно заставив замолкнуть,
Чувства засыпав, опавшей листвой.
Оставив счастье под дождиком мокнуть,
Смывая память прохладной водой…
Осенний вечер в плаще темно-сером,
Он мог галантным бы быть кавалером…

Осенний кофе – сладкий мёд…

Осенний кофе – сладкий мёд
с тончайшей горечью полыни;
Такой горячий, губы жжёт.
Пусть, ничего. Сейчас остынет.

Осень ворвалась безумными ветрами…

Осень ворвалась безумными ветрами,
Проливными дождями, холодными днями, бессонными ночами,
Жёлтыми листьями, странными мыслями…

Баста — Осень

Осень глубокая: серая, ржавая, в чёрных заплатах полей… (Поздняя осень)

Осень глубокая: серая, ржавая, в чёрных заплатах полей.
Ветка рябины в овраге кровавая, рваная тень тополей.
Небо седое — лохматое чудище, ворона хриплый басок.
Ветра шального разгульное гульбище, голый, озябший лесок.
Сопки щетиной колючею вздыбились спины друг к другу прижав,
Словно из сил своих каменных выбились — рухнули, ноги поджав.
Речка сверкает глазами холодными, жмётся к изгибам отвала.
Я бы предметы звала однотонными, если бы лета не знала.
Стылые формы, движенья ленивы. Осень замедлила бег.
Падают хлопья легки и игривы, и превращаются в снег.

Осень затаилась на подоконнике…

Осень затаилась на подоконнике
Маленьким зеркальцем,
Забытой женщиной.

Осень затаилась на подоконнике…

Осень затаилась на подоконнике
Маленьким зеркальцем,
Забытым женщиной.

Алик Якубович. Летающие рыбы

Осень — кофе, вкус корицы…

Осень — кофе, вкус корицы,
Сладкий сон, пушистый плед,
Недописанность страницы,
Шоколадно-желтый цвет…
Осень — это чай с лимоном,
Постоянные простуды,
Это куртка с капюшоном,
И погодные причуды…
Осень — это ранний вечер,
Звон натянутой струны,
Это метеодиспетчер…
В ожидании зимы.

Осень неизбежна!

Осень неизбежна!
Такова природа.
Только НЕ грустите.
Март через полгода!

Осень окрасила шапки деревьев…

Осень окрасила шапки деревьев
Желтым, багровым и красным.
Как карнавал экзотических перьев,
Парк стал волшебно-прекрасным»…

В. Степанова

Осень — она не спросит…

Осень — она не спросит,
Осень — она придет,
Осень немым вопросом
В синих глазах замрет.
Осень дождями ляжет,
Листьями заметет,
По опустевшим пляжам
Медленно побредет.

Осень опять надевается с рукавов…

Осень опять надевается с рукавов,
электризует волосы — ворот узок.
мальчик мой, я надеюсь, что ты здоров
и бережёшься слишком больших нагрузок.
мир кладёт тебе в книги душистых слов,
а в динамики — новых музык.

Осень, осень — грустная пора…

Осень, осень — грустная пора,
Осень, осень — дождь идёт с утра,
Заливает тротуары,
Прогоняет с улиц пары,
Заставляет всех грустить…

Осень, осень…

Осень, осень
Лес остыл и листья сбросил
И лихой ветер гонит их за мной
Осень, осень
Ну давай у листьев спросим
Где он май, вечный май?

Осень – тепло в душе…

Осень – тепло в душе,
Грязь и холод это клише,
Созданное человеком,
Который не любит уют,
Не любит, когда его ждут
Дома чай с пледом.
Или кофе с корицей и мёдом,
Потеплее, в угоду погоде,
Или даже с коньяком…

Осень… тепло в начале…

Осень… тепло в начале,
Это потом – дожди.
Листьями на бульваре
Пишет: тепла не жди.

Осень — это осколок реальности расколотого на части мира…

Осень — это осколок реальности расколотого на части мира…
Осень. Деревья в аллее — как воины.
Каждое дерево пахнет по-своему.
Войско Господне.

М.Цветаева

Осень – это прыжок в следующее лето…

Осень – это прыжок в следующее лето
Осень. Древний уголок
Старых книг, одежд, оружья,
Где сокровищ каталог
Перелистывает стужа.

Б. Л. Пастернак

Осень. Ягоды губ с ядом…

Осень. Ягоды губ с ядом.
Осень. Твой похотливый труп рядом.
Все мои песни июня и августа
Осенью сожжены.
Она так ревнива в роли моей жены.

Открой мне дверь и я войду…

Открой мне дверь и я войду
И принесу с собою осень
И если ты меня попросишь
Тебе отдам ее я всю.

Плащик натянула, шарфик повязала…

Плащик натянула, шарфик повязала,
По фигу, что ОСЕНЬ, я грустить не стала.
Шоколад в кармашек… музыку на max,
Ну и что… что ОСЕНЬ… Настроение КЛАСС!

По венам бежит кровь, уже настала осень…

По венам бежит кровь, уже настала осень.
Ты ни о чем не проси — скоро подморозит.
Гребаное утро, бегут минуты,
На кухне режу бутеры, в компе режу loop’ы.

Пойдём в эту теплую осень, в туман…

Пойдём в эту теплую осень, в туман,
В город, усыпанный листьями, в море огней
Показывал зарево в звездах небесный экран,
Пока жизнь приятна, давай насладимся ей.

Flёur — Тёплая Осень

Помеди, осень, не спеши…

Помеди, осень, не спеши
Разматывать свои дожди,
Свои тумана расстилать
на зыбкую речную гладь.

Помедли, осень, покажи
Мне желтых листьев виражи,
Дай убедиться, не спеша,
Как тишина твоя свежа

И как бездонна неба синь
Над жарким пламенем осин…

Л. Татьяничева

Прогноз на завтра обещает ливни…

Прогноз на завтра обещает ливни,
Ещё дела, работу, опоздания.
Но осенью так просто быть счастливой:
Шарлотка, свитер… И две чашки с чаем.

Просто осень на Землю спустилась…

Просто осень на Землю спустилась,
Без печали и грусти в словах.
Просто время, устав обнулилось,
Отряхнув накопившейся прах.
Просто радуги краски разлили,
Вслед за летом, ушедшим спеша.
Просто в жизни мы редко ценили,
Что дарилось судьбой без гроша…

Валерий Недюдин

Пусть Осень нам свяжет утро из нежности…

Пусть Осень нам свяжет утро из нежности,
День — из клубка теплоты,
Вечер — из листьев кружащихся свежести,
Ночь — из пушистой мечты…
Рин Сова

Пусть…

Пусть
Эта Осень
станет для всех нас
светлее, теплее…
и счастливее,
непременно счастливее.

Разгулялась осень в мокрых долах…

Разгулялась осень в мокрых долах,
Обнажила кладбища земли,
Но густых рябин в проезжих сёлах
Красный цвет зареет издали.

А.Блок

Раскинув карты звёздной россыпью…

Раскинув карты звёздной россыпью,
Припав к холодному плечу,
Цыганка-Ночь шепнула Осени:
— Позолотишь?
— Позолочу…
И предсказали звёзды дальние,
Что станет вдруг с её Судьбой.
И был в награду за гадание
Ей лист подарен золотой!
Уже и ночь ушла с туманами,
И новый день взошёл в зенит,
А Осень, грустная и странная,
Всё золотит, и золотит…

Дождливое Сердце

Рыжая кошка-осень, рыжая, как огонь…

Рыжая кошка-осень, рыжая, как огонь
Мокрым, холодным носом ткнётся в мою ладонь.
С ветром играет в прятки, в парке листвой шуршит,
Трогает рыжей лапкой струны моей души…

В облачно-серой хмари грустно проходят дни…
Рыжая кошка дарит мне золотые сны.
Но заметёт пороша огненно-рыжий след…
Станет однажды кошка белой, как белый снег.

Евгения Шарова

С города и до весны…

С города и до весны,
Собрав чемодан, на юг уехала радость.
Пилот — Осень

С клёна лист опустился на кофе…

С клёна лист опустился на кофе,
Будто тёплый привет от тебя.
Непогода рисует твой профиль
На прозрачной палитре дождя…

Самую раннюю, жёлто-медовую осень… (Фрося)

Самую раннюю, жёлто-медовую осень
Ждёт неизменно чудачка, красавица Фрося.
Осенью грезится: ты в этом мире не лишний,
Осень заполнена сборами яблок и вишни,
Приготовленьем солений, грибов и капусты.
Заняты руки, и сердцу не больно, не пусто,
Не вспоминается тот, кто сломал её царство…
Осенью платья у Фроси кричаще-цветасты,
Бусы на шее из крупных заморских кораллов,
Губы накрашены в тон вызывающе-алым…

Годы летят… словно листья, надежды уносят.
Скоро растает и эта, последняя, осень…

Лана Майская

Свежо. Предутренне. Туманно…

Свежо. Предутренне. Туманно.
Свободно, радостно, легко!
Несмело… Ало. Долгожданно!
Румяно. Ярко! Высоко!
Осенне, солнечно. Багряно.
Прозрачно-сине, глубоко…
Тепло. Блистательно! Обманно…
Прощально. Нежно. Далеко.

Наталия Журавлёва

Сегодня Осень в дверь мне позвонила…

Сегодня Осень в дверь мне позвонила,
Стояла на ступеньках и ждала.
Я обомлела, когда Ей открыла,
Такой она Волшебною была!

Сны о печали осень нам несет…

Сны о печали осень нам несет,
И незаметно в душу заползает.
Без стука в дверь твою она войдет,
Так тихо, что ни кто и не узнает.
Но страха перед грустью больше нет,
Особенно для тех, секрет кто знает,
Пусть лето радость нам несет, а осень грусть,
В осенней грусти души отдыхают.

Спасибо, Господи, за всё, что есть!

Спасибо, Господи, за всё, что есть!
За эту потрясающую осень!
Как редко мы тебя благодарим,
Всё чаще упрекаем или просим.

Среди высоких городских строений…

Среди высоких городских строений,
Над ворохами жухлого листа,
Все целомудренней и откровенней
Деревьев проступает нагота…

Вадим Шефнер

Счастливой осени с безоблачными днями…

Счастливой осени с безоблачными днями…
Цветной листвы, шуршащей под ногами…
Тепла сердечного, душевности, уюта…
И обязательно, быть нужными кому-то!

Такая грусть лишь в это время года…

Такая грусть лишь в это время года:
Господь не зря мгновенья выбирает…
И умирает осенью природа,
Но… как она красиво умирает!

Тебе пошлю я свой осенний поцелуй…

Тебе пошлю я свой осенний поцелуй,
пускай любовь моя согреет в холода,
а ты в ответ меня словами заколдуй,
чтоб наши чувства согревали нас всегда!

У этой женщины в глазах осенний блюз…

У этой женщины в глазах осенний блюз –
Немного грусти под насмешливостью взгляда…
В её годах – всё многоцветье листопада,
Пьянящее и терпкое на вкус.

Ю. Егоров

У этой осени…

У этой осени —
хрустальный перезвон:
дожди звенят, а листья,
облетая,
наивно верят —
это только сон:
они проснутся —
лишь снега растают.

Ольга Гугнина

Увы, прошла красивой осени пора… (Грустное)

Увы, прошла красивой осени пора,
она становится плаксивою дурнушкой,
и начинает каждый день уже с утра
играть на нервах водосточной погремушкой.

В пейзажах судьбоносных тлеет грусть,
а счетчик — сердце — не замедлит время,
проходит жизнь и осень её пусть
не превратится в тягостное бремя.

Борис Першуткин

Хоть за окном дожди и слякоть…

Хоть за окном дожди и слякоть,
Я в кружку чай себе налью,
Добавлю мед, любовь и радость,
И пью..

Что такое осень — это ветер…

Что такое осень — это ветер
Вновь играет рваными цепями,
Осень — доползем ли, долетим ли до рассвета,
Что-же будет с родиной и с нами?

Что там, за окошком?

Что там, за окошком?
Осень заглянула?
Хлопнула в ладошки,
Дождичком хлестнула.
Погрустнели глазки,
Обленились ручки…
Эх, нырнуть бы в сказку,
Разогнать бы тучки
И продлить бы лето
Лет на триста жизни!
Правильно, планета?
Ну-ка, солнце, брызни!

Светлана Тришина

Эти домики словно стога…. (Предзимье)

Эти домики словно стога.
А на улице — морось и дрожь.
Точно помню , что лягут снега
На последний томительный дождь.

Стали ночи темней и длинней.
Затянулись бесснежные дни.
Но чем меньше в селеньи огней,
Тем уютней и ярче они.

Джаннат Ташкеева

Это будет холодная осень…

Это будет холодная осень.
Тёплой осени больше не будет.
Только я буду знать, эта проседь — обо мне.
И меня не забудет.

Я добавлю в друзья эту осень..

Я добавлю в друзья эту осень..
Нам теперь с ней придется делить
Черный кофе без сахара в восемь
И дождей серебристую нить…

Спасибо за чтение! Вам понравилось?

2 НРАВИТСЯ

Александр Блок // Лучшие стихи о любви

10 лучших стихотворений о любви Александра Александровича Блока [1880-1921] Александр Блок // Формаслов
Великий русский поэт Александр Александрович Блок родился в Санкт-Петербурге 28 ноября 1880 года в семье профессора юриспруденции.
После рождения Саши его мать, урожденная Бекетова, разорвала отношения с мужем и более их не возобновляла. Первые стихи Блок написал в возрасте 5 лет. С 14-ти до 17-ти Александр вместе с братьями издавал рукописный журнал «Вестник» (вышло целых 37 номеров).

***
Ушла. Но гиацинты ждали,
И день не разбудил окна,
И в легких складках женской шали
Цвела ночная тишина.

В косых лучах вечерней пыли,
Я знаю, ты придешь опять
Благоуханьем нильских лилий
Меня пленять и опьянять.

Мне слабость этих рук знакома,
И эта шепчущая речь,
И стройной талии истома,
И матовость покатых плеч.

Но в имени твоем – безмерность,
И рыжий сумрак глаз твоих
Таит змеиную неверность
И ночь преданий грозовых.

И, миру дольнему подвластна,
Меж всех – не знаешь ты одна,
Каким раденьям ты причастна,
Какою верой крещена.

Войди, своей не зная воли,
И, добрая, в глаза взгляни,
И темным взором острой боли
Живое сердце полосни.

Вползи ко мне змеей ползучей,
В глухую полночь оглуши,
Устами томными замучай,
Косою черной задуши.

В 16 лет Блок увлёкся театром. Летом 1897 года Александр, играя в любительском спектакле Гамлета, сблизился с подругой детства Любовью Менделеевой, игравшей Офелию в этой же постановке. Влюбленность в 16-летнюю девушку затмила прежнюю страсть (Блок пережил серьезный роман с Ксенией Садовской) и вызвало появление первых «взрослых» стихов. Впрочем, когда дачный сезон окончился, молодые люди расстались чуть ли не холодно.


***
О доблестях, о подвигах, о славе
Я забывал на горестной земле,
Когда твое лицо в простой оправе
Перед мной сияло на столе.

Но час настал, и ты ушла из дому.
Я бросил в ночь заветное кольцо.
Ты отдала свою судьбу другому,
И я забыл прекрасное лицо.

Летели дни, крутясь проклятым роем…
Вино и страсть терзали жизнь мою…
И вспомнил я тебя пред аналоем,
И звал тебя, как молодость свою…

Я звал тебя, но ты не оглянулась,
Я слезы лил, но ты не снизошла.
Ты в синий плащ печально завернулась,
В сырую ночь ты из дому ушла.

Не знаю, где приют твоей гордыне
Ты, милая, ты, нежная, нашла…
Я крепко сплю, мне снится плащ твой синий,
В котором ты в сырую ночь ушла…

Уж не мечтать о нежности, о славе,
Все миновалось, молодость прошла!
Твое лицо в его простой оправе
Своей рукой убрал я со стола.

Любовь Менделеева // Формаслов
Любовь Дмитриевна писала: «О Блоке я вспоминала с досадой. Я помню, что в моем дневнике, погибшем в Шахматове, были очень резкие фразы на его счет: вроде того, что „мне стыдно вспоминать свою влюбленность в этого фата с рыбьим темпераментом и глазами…“ Я считала себя свободной». Но история любви Блока и Менделеевой на этом не завершилась: спустя 4 года чувства обоих вспыхнули с новой силой. Люба  превратилась для Александра в Прекрасную Даму и символ вечной женственности. Предложение руки и сердца не заставило себя ждать.

В ресторане

Никогда не забуду (он был, или не был,
Этот вечер): пожаром зари
Сожжено и раздвинуто бледное небо,
И на жёлтой заре – фонари.

Я сидел у окна в переполненном зале.
Где-то пели смычки о любви.
Я послал тебе чёрную розу в бокале
Золотого, как нёбо, аи.

Ты взглянула. Я встретил смущённо и дерзко
Взор надменный и отдал поклон.
Обратясь к кавалеру, намеренно резко
Ты сказала: «И этот влюблён».

И сейчас же в ответ что-то грянули струны,
Исступлённо запели смычки…
Но была ты со мной всем презрением юным,
Чуть заметным дрожаньем руки…

Ты рванулась движеньем испуганной птицы,
Ты прошла, словно сон мой легка…
И вздохнули духи, задремали ресницы,
Зашептались тревожно шелка.

Но из глуби зеркал ты мне взоры бросала
И, бросая, кричала: «Лови!..»
А монисто бренчало, цыганка плясала
И визжала заре о любви.

В августе 1903 года пара обвенчалась, однако представление о счастливом брачном союзе у Александра Александровича отличалось от общепринятого. Современный биограф Блока Владимир Новиков утверждает: «Между супругами нет того, что составляет земную сторону брака.
Блок убеждает Любовь Дмитриевну в том, что им не нужно „астартической“ любви… По сути дела, предпринята попытка брака, состоящего исключительно в душевном и духовном единении супругов». 

Из цикла «Черная кровь»

Даже имя твое мне презренно,
Но, когда ты сощуришь глаза,
Слышу, воет поток многопенный,
Из пустыни подходит гроза.

Глаз молчит, золотистый и карий,
Горла тонкие ищут персты…
Подойди. Подползи. Я ударю –
И, как кошка, ощеришься ты.

В июне 1905 года в жену Блока влюбляется поэт Андрей Белый. Сложившаяся ситуация неожиданно находит понимание у мужа: Александр не препятствует близким отношениям Любови и своего литературного единомышленника. Белый пытается добиться от Любови Дмитриевны определенности, но добивается лишь ухода Менделеевой-Блок.
Незнакомка

По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.

Вдали над пылью переулочной,
Над скукой загородных дач,
Чуть золотится крендель булочной,
И раздается детский плач.

И каждый вечер, за шлагбаумами,
Заламывая котелки,
Среди канав гуляют с дамами
Испытанные остряки.

Над озером скрипят уключины
И раздается женский визг,
А в небе, ко всему приученный
Бесcмысленно кривится диск.

И каждый вечер друг единственный
В моем стакане отражен
И влагой терпкой и таинственной
Как я, смирен и оглушен.

А рядом у соседних столиков
Лакеи сонные торчат,
И пьяницы с глазами кроликов
«In vino veritas!» кричат.

И каждый вечер, в час назначенный
(Иль это только снится мне?),
Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.

И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

И веют древними поверьями
Ее упругие шелка,
И шляпа с траурными перьями,
И в кольцах узкая рука.

И странной близостью закованный,
Смотрю за темную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль.

Глухие тайны мне поручены,
Мне чье-то солнце вручено,
И все души моей излучины
Пронзило терпкое вино.

И перья страуса склоненные
В моем качаются мозгу,
И очи синие бездонные
Цветут на дальнем берегу.

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Блок пользуется большим успехом у женщин: в жизни Александровича Александровича одна любовная история сменяет другую. Романы с актрисами (Натальей Волоховой, Любовью Дельмас) чередуются со случайными связями. Любовь Дмитриевна, начавшая сценическую карьеру под фамилией Басаргина, отвечает мужу тем же. В дневнике поэта есть такие строки: «Ответом на мои никогда не прекращавшиеся преступления были: сначала А. Белый, потом Г. Чулков и какая-то совсем мелочь Ауслендер… потом хулиган из Тмутаракани — актеришка — главное. Теперь — не знаю кто».

Они читают стихи

Смотри: я спутал все страницы,
Пока глаза твои цвели.
Большие крылья снежной птицы
Мой ум метелью замели.

Как странны были речи маски!
Понятны ли тебе? – Бог весть!
Ты твёрдо знаешь: в книгах – сказки,
А в жизни — только проза есть.

Но для меня неразделимы
С тобою – ночь, и мгла реки,
И застывающие дымы,
И рифм весёлых огоньки.

Не будь и ты со мною строгой
И маской не дразни меня,
И в тёмной памяти не трогай
Иного – страшного – огня.

В 1909 году в семье происходят два трагических события: умирает ребёнок Любови Дмитриевны (его отцом был малоизвестный актер Давидовский), чуть позже уходит из жизни отец Блока. Чтобы прийти в себя, Александр Александрович с женой уезжают отдохнуть в Европу. Вернувшись, Блок приступает к работе над четвертым сборником стихов. Он, ставший этому времени автором знаменитой «Незнакомки», находится на пике творческой формы.

Обреченный

Тайно сердце просит гибели.
Сердце лёгкое, скользи…
Вот меня из жизни вывели
Снежным серебром стези…

Как над тою дальней прорубью
Тихий пар струит вода,
Так своею тихой поступью
Ты свела меня сюда.

Завела, сковала взорами
И рукою обняла,
И холодными призорами
Белой смерти предала…

И в какой иной обители
Мне влачиться суждено,
Если сердце хочет гибели,
Тайно просится на дно?

В 1914 году Менделеева-Блок, измученная противоречиями своего брака и ощущающая недостаток профессионального признания, отправилась на фронт в качестве сестры милосердия, а 7-го июля 1916 года и Александр Блок был призван на службу в инженерную часть Всероссийского Земского Союза.
Из цикла «Через двенадцать лет»

Уже померкла ясность взора,
И скрипка под смычок легла,
И злая воля дирижера
По арфам ветер пронесла…

Твой очерк страстный, очерк дымный
Сквозь сумрак ложи плыл ко мне.
И тенор пел на сцене гимны
Безумным скрипкам и весне…

Когда внезапно вздох недальный,
Домчавшись, кровь оледенил,
И кто-то бедный и печальный
Мне к сердцу руку прислонил…

Когда в гаданьи, еле зримый,
Встал предо мной, как редкий дым,
Тот призрак, тот непобедимый…
И арфы спели: улетим.

Февральскую революцию поэт принял почти восторженно. Он стремился «за вьюгой и хаосом разрушения услышать музыку революции». Идеологические искания привели его к неожиданному для его окружения решению: Блок стал редактором стенографических отчетов Чрезвычайной следственной комиссии при Временном правительстве.
***

Она, как прежде, захотела
Вдохнуть дыхание свое
В мое измученное тело,
В мое холодное жилье.

Как небо, встала надо мною,
А я не мог навстречу ей
Пошевелить больной рукою,
Сказать, что тосковал о ней..

Смотрел я тусклыми глазами,
Как надо мной она грустит,
И больше не было меж нами
Ни слов, ни счастья, ни обид…

Земное сердце уставало
Так много лет, так много дней…
Земное счастье запоздало
На тройке бешеной своей!

Я, наконец, смертельно болен,
Дышу иным, иным томлюсь,
Закатом солнечным доволен
И вечной ночи не боюсь….

Мне вечность заглянула в очи,
Покой на сердце низвела,
Прохладной влагой синей ночи
Костер волненья залила…

В январе 1918 года Александр Блок создает, пожалуй, свое самое скандальное произведение – поэму «Двенадцать».
О создании «Двенадцати» он пишет в дневнике: «Страшный шум, возрастающий во мне и вокруг. Этот шум слышал Гоголь (чтобы заглушить его — призывы к семейному порядку и православию)… Сегодня я — гений». Поэма, с одной стороны, была сдержанно принята новой властью из-за библейских аллюзий, с другой – вызвала настолько сильное негодование у некоторых друзей поэта, что они перестали поддерживать с ним отношения.

Из цикла «Осенняя любовь»

Под ветром холодные плечи
Твои обнимать так отрадно:
Ты думаешь – нежная ласка,
Я знаю – восторг мятежа!

И теплятся очи, как свечи
Ночные, и слушаю жадно —
Шевелится страшная сказка,
И звездная дышит межа…

О, в этот сияющий вечер
Ты будешь всё так же прекрасна,
И, верная темному раю,
Ты будешь мне светлой звездой!

Я знаю, что холоден ветер,
Я верю, что осень бесстрастна!
Но в темном плаще не узнают,
Что ты пировала со мной!..

И мчимся в осенние дали,
И слушаем дальние трубы,
И мерим ночные дороги,
Холодные выси мои…

Часы торжества миновали –
Мои опьяненные губы
Целуют в предсмертной тревоге
Холодные губы твои.

К началу весны 1921-го, после пережитого «ежесекундного безденежья, бесхлебья, бездровья», Блок, и без того не отличавшийся крепким здоровьем, страдал от астмы и цинги. Состоявшаяся в начале мая поездка в Москву (был запланирован творческий вечер) принесла поэту лишь дополнительный стресс. Современники вспоминали, что прямо на концерте началась свалка, что поклонники Блока вынуждены были вывести его, заслоняя собой, из Политехнического института. К 17-тому мая Александр Александрович слег. Доктор Пекелис, занимавшийся состоянием больного, вспоминал: «При исследовании я обнаружил следующее: температура 39, жалуется только на общую слабость и тяжесть головы; со стороны сердца увеличение поперечника влево на палец и вправо на 1/2, шум не резкий у верхушки и во втором межреберном промежутке справа, аритмии не было, отеков тоже. Со стороны органов дыхания и кровообращения ничего существенного не обнаружено.Тогда же у меня явилась мысль об остром эндокардите как вероятном источнике патологического процесса, быть может, стоящего в непосредственной связи с наблюдавшимся у больного в Москве заболеванием, по-видимому, гриппозного характера…Было признано необходимым отправить больного в ближайшую Финляндию… Тогда же (в начале июня), тотчас после консультации, возбуждено было соответствующее ходатайство».
Обращались с просьбой выпустить Александра Александровича в Финляндию и Максим Горький, и народный комиссар Луначарский… Решение вопроса откладывалось, разрешение на выезд никак не давали.
7 августа 1921 года, как раз в день, когда был готов его загранпаспорт, Александр Блок умер.

 

Поэт-лауреат США читает осеннее стихотворение «Вечность дней»: NPR

Со сменой времен года Чарльз Райт, американский поэт-лауреат, присоединяется к Мелиссе Блок, чтобы прочитать стихотворение, которое вызывает в воображении чувства осени.

МЕЛИССА БЛОК, ХОЗЯИН:

Переход сезона в осень может быть временем размышлений — временем перехода и упадка. Что ж, сегодня мы обратимся к поэзии, чтобы отметить сезонный сдвиг с новым американским поэтом-лауреатом Чарльзом Райтом.Он здесь, в Вашингтоне, чтобы дать первое чтение лауреата в Библиотеке Конгресса. И он находит в своих стихах на протяжении десятилетий постоянную сезонную тему.

ЧАРЛЬЗ РАЙТ: Хотя времена года присутствуют почти во всем, потому что я пытаюсь быть конкретным, когда пишу о чем-то, поэтому я упомяну время года. Я укажу месяц. Я буду упоминать иногда даже день. И поскольку большинство моих книг — это своего рода непрерывная медитация — стихотворение, знаете ли, продолжается уже около 40 лет.Если — упаси Боже — вы прочитаете все это целиком, вы увидите, что оно очень повторяющееся, потому что медитация — это повторяющаяся вещь. И это в основном все размышления о моих навязчивых идеях.

BLOCK: Тем не менее, это интересно, потому что на протяжении всей своей карьеры вы видите их почти целиком.

РАЙТ: Что ж, получается так. Я не… я не уверен, что начал думать об этом. Но когда я понял, что к чему, я просто, знаете ли, продолжил — плыл по течению времен года.Но да, я думаю, что я — я думаю, что я сезонный поэт. Если вы помните, то на самом деле не можете — я никогда не мог назвать себя поэтом.

БЛОК: О, правда?

РАЙТ: Нет, никогда. Роберт Фрост сказал пару интересных вещей. И одна из вещей, которую он назвал поэтом, это то, как кто-то другой называет вас.

БЛОК: Угу.

РАЙТ: И я думаю, что это правда.

БЛОК: Ну, если ты не называешь себя поэтом, то что же ты…

РАЙТ: Я говорю, что пишу стихи.

БЛОК: Угу. Но дело в другом — быть поэтом.

РАЙТ: Ну да. Это — я имею в виду, это для людей, которые действительно великие, как, вы знаете, Китс и Паунд и Уильямс и Стивенс и Фрост. Но я не знаю, я думаю, это просто моя причуда. Вы знаете, я был так воспитан, вы знаете, не воспитан, чтобы быть чем-то вроде поэта. Ты должен быть чем-то другим. (Смех). Думаю, более мужественным, хотя я чувствую себя достаточно мужественным, когда пишу стихи.

БЛОК: Что ж, сегодня я просматривал одно из ваших стихотворений, которое становится актуальным в этом сезоне. И мы бы хотели, чтобы вы прочитали это для нас. Называется «Древние дни».

РАЙТ: «Древние Днями» — ОК. (Чтение)

Есть своего рода солнечный свет ранней осенью, на закате, который поднимает облачные отражения на несколько дюймов над водой пруда,

, который отправляет нас собираться в холодный вечер, чтобы стоять, как статуэтки Тернера в пятнах, в пейзаже, который мы не понимаем,

все, что мы знаем о нем.Неземное и все наше, оно скользит, как XIX век, над нами, вверх по ближайшему холму и в блестящие рукавицы тех же облаков, давно уже ушедших из мирового пруда. Так долго.

Это стихи старика, написанные кем-то, кто провел свою жизнь в поисках одной истины. Извини, приятель, его нет, если, конечно, деревья и их поваленные родственники не являются его частью — если его частью не является поздневечерняя армада облаков, раскинувшаяся вдоль горизонта — если только уменьшающееся булавочный укол света, ошеломленный в темном лесу, является частью его — если только, о мой, все, что глаз различает и посылает нам по его ухабистой дороге к сердцу, не является его частью. Тогда, возможно, это яркое исчезновение могло бы быть.

БЛОК: Мне нравится это понятие — это ответ самому себе, когда ты ищешь истину. А ты извиняйся, приятель. Нет ни одного.

РАЙТ: Ну да.

(СМЕХ)

РАЙТ: Мне все еще нравится думать, что он есть. Но нет. Некоторые люди думают, что есть, и они нашли его. Они — это в основном религиозная истина, конечно.

БЛОК

: Но вы поднимаете здесь идею, что, возможно, есть истина, и вы находите ее в свете и армаде облаков, на которые смотрите.

РАЙТ: Ну, это в этом мире.

БЛОК: Да.

РАЙТ: Это ландшафт этого мира и красота этого мира. И то, как это влияет на нас, может быть единственной правдой, которая существует. Хотя могут быть наставления и могут быть, я бы сказал примеры из того мира, что может быть, но настоящее здесь.

БЛОК

: Чарльз Райт, большое спасибо.

РАЙТ: Мне понравилось.

БЛОК

: Чарльз Райт — поэт-лауреат Соединенных Штатов или просто, как он сказал бы вам, автор стихов.

Copyright © 2014 NPR. Все права защищены. Посетите страницы условий использования и разрешений нашего веб-сайта по адресу www.npr.org для получения дополнительной информации.

Стенограммы

NPR создаются в кратчайшие сроки подрядчиком NPR. Этот текст может быть не в своей окончательной форме и может быть обновлен или пересмотрен в будущем. Точность и доступность могут отличаться. Официальной записью программ NPR является аудиозапись.

Два стихотворения | Международная программа письма

Осенью они спускаются

Осенью поэты спускаются
на берег моря
когда все ушли
с багажом
Солнцезащитный крем
Соломенные шляпы
Любовь, усыпанная песком

Немного после осени.
Вы обязательно узнаете их.
Нетвердая нога, взгляд вниз
Случайный экстаз
Перед чудом раковины

Когда странные следы
уже исчезнут с жидкостью
поцелуи луны
поэты могут появиться
с венком света
на поверхности воды

Не беспокойте поэтов
Редкий вид Карета-Карета
Находящийся под угрозой исчезновения

Разумное расстояние не вредит

Джелал из Айос Теодорос

Уважаемое имя в Оклахоме
Пергаменты, титулы, книги
Языками мачехи он стремится оплодотворить
И обмануть корни

В медном котелке крепкий и сладкий кофе
Из пара вырывается джин с
Сатанинский смех, глотающий город
Дома, сады, бассейны

В полночь луна превращается в лютню
Босоногие богини танцуют в облаках карджилама
Сатиры ловко жестикулируют с гор
Пастухи с завораживающими флейтами

На ковре-самолете он улетает
Ничто не может его удержать, он испускает
Огромный крик двадцати с лишним лет
И из корзины швыряет апельсины в воду
Превращая каждый в сочный апельсиновый остров
С темным мальчик сверху

Перевод Стефаноса Стефанидеса

Стефанос Стефанидес родился на Кипре. Он покинул остров в детстве и жил в нескольких странах более тридцати лет, прежде чем вернуться на Кипр в 1992 году. Помимо английского, он также свободно говорит на греческом, испанском и португальском языках. Избранные его стихи были опубликованы примерно на десяти языках, и он получил призы и награды. Он профессор английского языка и сравнительного литературоведения в Университете Кипра.

Осенняя поэзия — Southwest Journal

Что это?! Ураганы обрушиваются на юго-восток от Хьюстона до Ки-Уэста, а пожары и дым охватывают северо-запад от Сиэтла до Северной Дакоты.Мы сделали что-то не так? К счастью, местные поэты по-прежнему интересны нашему лучшему переходному сезону своими разносторонними идеями. В этот сборник вошли стихи об осени, консервных ножах, Италии, Мичигане, Тарзане и утках. В него также вошли стихи о поэзии и (как всегда) о любви. Наслаждаться!

Дуг Уилхайд — поэт, лауреат премии Linden Hills и поэтический редактор Southwest Journal


 

Тарзан на высоких каблуках

Джон О’Коннор

 

Тарзан на высоких каблуках

Явился мне однажды утром

Без предупреждения,

И он сказал это:

 

«Попробуй и почувствуй.

Чувак, ты слишком напряжен.

Ты, осмелюсь сказать, слишком белый.

Притворись, что ты смешной или гей».

 

Испуганный и слегка напуганный,

И совершенно не готов,

Я изо всех сил старался отвечать на его сумасшедшие взгляды:

 

«Большинство парней не выйдут за дверь

Пока не наденут что-то большее

Чем пара женских туфель.

Осенняя встреча

Элизабет Вейр

 

Я пропалываю сахарную воду

и яростное желание колибри.

 

Просто дуновение перьев,

он ходит большими маятниковыми дугами,

 

каждый раз, зависание

на секунду перед моим лицом.

 

Крылья бьют,

он забрасывает меня проклятиями,

 

алое горло

сверкает зловещим переливом.

 

Я снимаю, совпадения нет

за сильное раздражение.

Ода Оксо       

Пегги Рейнхардт

 

Ой, открыть бы банку с огурцами!

Ищу тебя, мой помощник.

Вот вы и в ящике, не расхламленном.

Ты вертишься и крутишься, и я чувствую себя способным:

Моя сила в этом вечном веке.

 

Ах, как тонко нарезать морковку!

Мои пальцы боятся скользкого ножа.

Теперь я держу тебя, милая мандолина,

Скользящие и скользящие оладьи и кабачки

Каждый ломтик звучит сладким звуком овощей.

 

О, чтобы смешивать, перемешивать и смешивать тесто для торта!

Ты та чаша, которая действительно важна

Ручка, выступ и прочная нижняя рукоятка.

Нежный венчик, лопатка и тестер для торта

Ты занимаешь особое место в моем шкафу.

 

Эх, побаловать себя салатом!

Ты сидишь возле моей раковины в ожидании

Вода для мытья весенней зелени.

Ты освободил меня от этой ужасной рутины

Что я делал до того, как ты пришел ко мне на кухню?

 

О, открыть ящик желания!

Больше не хлам, а набор инструментов.

Мои пальцы слабеют и ласкают —

Консервный нож, штопор, щипцы и многое другое.

Ты думал обо мне и о том, что мне нужно

Твоя простая хватка действительно держит меня.

Симфония обычного движения

Джеймс П. Ленфести

 

Достаньте стакан в шкафу.

Поверните кран.

Работа ножом на тарелке

против тонкокожих томатов.

 

Вертлюг суповых ложек.

Язык, играющий на шелке

верхней губы.

Ноги скрещены одна над другой

в X релаксации.

 

Кивок головой то да, то нет.

Поворот шеи в сторону и ни в какую.

Петух ушей слушает, не слушает.

Барабан из кончиков пальцев, петелька из одного гвоздя

врезался в другой.

 

Гладкая кромка плит.

Круговой водоворот стирки и сушки.

Поместите стакан обратно в шкаф.

Больше с меньшими затратами

Лори Ликкен

 

Короткие стихи

лучше

требуется больше

сделать меньше

чтобы избежать, надеюсь,

перезаписанный беспорядок.

 

Очень похоже на упаковку

маленький чемодан

когда мы решим

лететь куда-то

недорого. Дело

, который должен соответствовать

под сиденьем

там, где когда-то мы искали

держаться на ногах.

 

Этот случай не будет

держать все

что мы думаем

нам нужно принести

требует, чтобы

мы обходимся меньшим…

как меньше носков

и одним платьем меньше.

Хайку

Лиз Лони

 

Осень шагает по краю

Парит, наблюдает

Домашняя тарелка… бита трескается… мяч летит!

 

Верить

Люсиль Гудместад

 

Выдергивание мертвой травы из волос

Думая, что люди всегда говорят

Верь

Мыслить масштабно

И оставьте место для чудес.

Они просто могут случиться.

Бабочка

Пьета Каннингем

 

Бабочка

бабочка!

проходит мимо

мое окно

муха на моем пальце

и поцелуй меня

Италия

Аннет Гальярди

 

Я хотел положить немного земли

в моем путешествии —

спускайся на землю,

выкопать суглинок,

и до него некоторые —

вспахать и немного посадить

в земле моей жизни

посмотреть что вырастет —

Хотел посеять новый

семян в газоне —

, чтобы узнать, станет ли лучше человек

мог ходить по этой земле.

Мичиган

Мириам Мур-Кейш

 

Единственный раз, когда я был в Мичигане, это был Детройт

, и я мог видеть Канаду из окна своего отеля.

 

Я ехал вдоль берега, пока дорога не свернула

и Канада вошла в мое зеркало заднего вида,

где мы с ней видели дома с большими крыльцами,

обвисшие, ветхие и замызганные и прочие

орфографических пчелы четвертого класса слова, которые означают

приближается к гравитации, слушая свой

шепчет: «Ложись. вниз. вниз.»

 

Теперь, когда я думаю о Мичигане, я думаю о тебе и

как ты покинул Детройт,

переполнено так много мест в твоем зеркале заднего вида

, который Детройт не мог вместить.

 

Я не думаю о гравитации Канада и я встретил

когда мы думали сидеть на больших верандах

, как тот, где я встретил тебя много лет спустя.

Нет, я думаю о гравитации, которая вцепилась в

твой череп, пока тебя не потянуло на юг

и горы и большие подъезды

где я сидел на качалках

и ждал тебя

вернуться домой.

 

Утреннее купание в озере Мичиган

Дуг Уилхайд

 

Говорить о солнечном свете на воде — это клише

как миллион бриллиантов

между здесь и горизонтом

сверкают, танцуют, мгновенно исчезают.

 

Но — теперь — брось свое тело в озеро

и быть полностью, мгновенно, в курсе

холода:

бескомпромиссный,

тонкий почти как воздух,

безразличный мир, который окутывает тебя…

и вдруг бриллианты на воде

взгляд чувствовать вкус даже звук и запах,

абсолютно новый, абсолютно верный.

 

Клише имеют свое место,

слишком знакомо, чтобы иметь значение,

, но со своей реальностью, сжатой,

как уголь под давлением.

 

Я могу сказать вам — в тот момент —

в большое озеро —

Я видел серебро, сверкающие бриллианты

вокруг меня,

сигнализация по солнцу

и заявить о своих претензиях:

Ни один горизонт не бывает прежним.

 

Карта

Мелисса С.Андерсон        

 

Очередь на стойку регистрации отеля,

Я смотрю мужчину по приглушенному телевизору над баром,

показывает на карту.

 

Это Северная Каролина,

он ориентирован на среднеатлантический регион.

Думаю, он нас успокаивает

что состояния здесь стабильные,

все еще складываются вместе, словно кусочки головоломки.

 

Но он больше обеспокоен,

о Пенсильвании и Нью-Йорке,

которые, похоже, болтаются в гнездах

и рискует соскользнуть с места.

Флорида и Джорджия, по-видимому,

также имеет признаки дрейфа.

 

Надеюсь, моя Миннесота еще надежно прижалась

против Висконсина и остальных.

Я бы не хотел, чтобы пилот летел домой

, чтобы выяснить, куда он выскочил.

 

Пишу про карту, вместо тебя

потому что я не могу выразить словами

мое удивление

, что ты вошел в мою жизнь.

s leep привычки двух лоринга парк d ucks

Пэм Кристиан

 

в покое под низкорослым деревом

головы спрятаны в животы

такой тугой

похоже на

два крапчатых животика

имеют собственные векселя

 

он носит кепку

блестящий и гордый

не теряет сна

для движения, а

она одевается

наслаждается безостановочным остроумием

в задумчивости

 

или она спит?

схватить ничего не подозревающего

крылатые штуки

, когда они проходят между

ее твердые, плоские губы.

Писатель Блок с

Джон О’Коннор

 

Поэт, живший в Потакете

Очень хотелось бросить.

«Я положил время,

Но я не могу найти рифму.

Нет ничего похожего на Нантакет».

Проект «Любимое стихотворение»

Ахматова Анна Приговор
Эшбери, Джон Улучшение
Оден, В.Х. Музей изящных искусств
Бишоп Элизабет В рыбных домиках
Бишоп Элизабет Одно искусство
Боланд, Эван Ирландский эмигрант
Болина, Джасвиндер Притворись
Брукс, Гвендолин Мы очень крутые
Бургос, Джулия де Ай, Ай, Ай, де ла Грифа Негра
Кран Харт У могилы Мелвилла
Каллен, графство И все же я чудо
Дикинсон, Эмили # 288 (Я никто! Кто ты?)
Данбар, Пол Лоуренс Вечеринка
Эмерсон, Ральф Уолдо Гимн Конкорда
Фрост Роберт На этот раз, потом что-нибудь
Фрост, Роберт «ВЫХОД ВЫХОД—»
Фрост, Роберт Остановка в лесу снежным вечером
Глюк, Луиза Плач
Вольфганг фон Гете, Иоганн (тр.Роберт Блай) Из святой тоски
Хини, Симус Смерть натуралиста
Мэнли Хопкинс, Джерард Божье величие
Хаусман, А.Э. Диффужер Нивес
Хьюз, Лэнгстон Карусель
Хьюз, Лэнгстон Мужчина-менестрель
Джонс, Эван Песня бананового человечка
Комунякаа, Юсеф Лицом к лицу
Левертов Дениз Урегулирование
Лонгфелло, Генри Уодсворт Псалом жизни
Мачадо, Антонио Каминант, Камино без сена / Путешественник, Дороги нет
Марвелл, Эндрю своей скромной любовнице
Милтон, Джон Из Лицида
Мистраль, Габриэла Пьецитос
Немеров, Говард Создатели
О’Хара, Фрэнк ПОЭМА
Паркер, Пэт Позволь мне прийти к тебе голой
Плат, Сильвия Ник и подсвечник
Плат, Сильвия Дерево Полли
Ли По Тихой ночью
Рембо Артур Ле Дормёр дю Валь
Ритсос, Яннис Наша земля
Ретке, Теодор Ленивец
Ретке, Теодор Пробуждение
Сассун, Зигфрид Отпущение грехов
Секстон Энн Сказал Поэт Аналитику
Шекспир, Уильям Сонет 29
Стивенс, Уоллес Идея порядка в Ки-Уэсте
Стивенс, Уоллес Снежный человек
Шимборска, Вислава Заметки о несуществующей гималайской экспедиции
Тагор, Рабиндранат Из Гитанджали
Тейт Джеймс Пропавший пилот
Тайер, Лоуренс Эрнест Кейси у летучей мыши
Уокер Маргарет Для моего народа
Уитмен, Уолт из песни о себе
Уитмен, Уолт из «Песни открытой дороги»
Йейтс, Уильям Батлер Политика
Йейтс, Уильям Батлер Когда ты состаришься
Ёситада, Соне № (тр.Кеннет Рексрот) Без названия Танка [«Нижние листья деревьев»]
Зауджи Путь водного гиацинта

Уильям Блейк | Фонд поэзии

Поэт, художник, гравер и провидец Уильям Блейк работал над тем, чтобы изменить как общественный порядок, так и умы людей.Хотя при его жизни его творчество в значительной степени игнорировалось или отвергалось, сейчас он считается одним из корифеев английской поэзии, и его творчество только росло в популярности. В своей книге «Жизнь Уильяма Блейка » (1863) Александр Гилкрист предупреждал своих читателей, что Блейк «не писал и не рисовал для многих, вряд ли вообще для обычных людей, скорее для детей и ангелов; сам был «божественным ребенком», чьими игрушками были солнце, луна и звезды, небо и земля». Однако сам Блейк считал, что его сочинения имеют национальное значение и что их может понять большинство его сверстников.Далекий от того, чтобы быть изолированным мистиком, Блейк жил и работал в изобилующем мегаполисом Лондоне во время больших социальных и политических перемен, которые глубоко повлияли на его творчество. Помимо того, что он считается одним из самых дальновидных английских поэтов и одним из великих основоположников английского романтизма, его изобразительное искусство высоко ценится во всем мире.

Блейк родился 28 ноября 1757 года. В отличие от многих известных писателей своего времени, Блейк родился в семье со средним достатком.Его отец, Джеймс, был торговцем чулочно-носочными изделиями, и семья жила на Брод-стрит, 28 в Лондоне, в скромном, но «респектабельном» районе. Всего у Джеймса и Кэтрин Райт Блейк родилось семеро детей, но только пятеро пережили младенчество. Блейк, похоже, был ближе всего к своему младшему брату Роберту, который умер молодым.

По общему мнению, у Блейка было приятное и мирное детство, которое стало еще более приятным из-за того, что он пропустил формальное школьное образование. В детстве он бродил по улицам Лондона и мог легко сбежать в близлежащую сельскую местность.Однако даже в раннем возрасте его уникальные умственные способности вызывали беспокойство. По словам Гилкриста, во время одной прогулки он был поражен, «увидев дерево, полное ангелов, яркие ангельские крылья усыпали каждую ветвь, как звезды». Его родителей такая история не позабавила, и только мольбы матери удержали его от побоев. Его родители, однако, поощряли его художественные таланты, и юный Блейк был зачислен в возрасте 10 лет в школу рисования Парса. Расходы на постоянное формальное обучение искусству были непомерно высокими, и семья решила, что в возрасте 14 лет Уильям пойдет в ученики к мастеру-гравёру. Сначала отец отвел его к Уильяму Райланду, очень уважаемому гравёру. Уильям, однако, воспротивился договоренности, сказав отцу: «Мне не нравится лицо этого человека: похоже, он доживет до повешения!» Мрачному пророчеству суждено было сбыться 12 лет спустя. Вместо Райланда семья остановилась на менее известном гравере Джеймсе Базире. Базир, кажется, был хорошим мастером, а Блейк хорошо учился этому ремеслу.

В возрасте 21 года Блейк оставил ученичество Базире и на время поступил в только что созданную Королевскую Академию.На жизнь он зарабатывал подмастерьем-гравером. Книготорговцы нанимали его для гравировки иллюстраций для различных изданий, от романов, таких как «Дон Кихот », до сериалов, таких как Ladies’ Magazine .

Один случай в это время сильно повлиял на Блейка. В июне 1780 г. в Лондоне вспыхнули беспорядки, спровоцированные антикатолической проповедью лорда Джорджа Гордона и сопротивлением продолжению войны против американских колонистов. Дома, церкви и тюрьмы были сожжены неконтролируемой толпой, стремящейся к разрушению. Однажды вечером, то ли по умыслу, то ли случайно, Блейк оказался в центре мафии, которая сожгла тюрьму Ньюгейт. Эти образы насильственного разрушения и необузданной революции дали Блейку мощный материал для таких работ, как « Европа » (1794 г.) и « Америка » (1793 г.).

Не все интересы молодого человека ограничивались искусством и политикой. После одного злополучного романа Блейк познакомился с Кэтрин Буше. После года ухаживаний пара поженилась 18 августа 1782 года.Приходская книга показывает, что Екатерина, как и многие женщины ее сословия, не могла расписаться от своего имени. Вскоре Блейк научил ее читать и писать, и под руководством Блейка она также стала опытным рисовальщиком, помогая ему в выполнении его проектов. По общему мнению, брак был удачным, но детей у Блейков не родилось.

Друг Блейка Джон Флаксман познакомил Блейка с голубым чулком Харриет Мэтью, женой преподобного Генри Мэтью, чья гостиная часто служила местом встречи художников и музыкантов. Там Блейк добился расположения, читая и даже спев свои ранние стихи. Благодаря поддержке Флаксмана и миссис Мэтью был издан тонкий томик стихов под названием « Поэтических очерков » (1783 г.). Многие из этих стихотворений представляют собой подражание классическим моделям, как и наброски античных моделей, которые молодой художник делал, чтобы освоить свое ремесло. Однако и здесь видны признаки протеста Блейка против войны и тирании королей. Известно, что было напечатано всего около 50 экземпляров Poetical Sketches .Финансовые предприятия Блейка также не шли хорошо. В 1784 году, после смерти отца, Блейк использовал часть унаследованных денег, чтобы вместе со своим другом Джеймсом Паркером открыть магазин в качестве продавца гравюр. Блейки переехали на Брод-стрит, 27, по соседству с семейным домом и недалеко от братьев Блейка. Однако дела шли не очень хорошо, и Блейки вскоре съехали.

Больше всего Блейка беспокоило ухудшение здоровья его любимого брата Роберта. Блейк ухаживал за своим братом во время его болезни и, по словам Гилкриста, наблюдал, как дух его брата покидает его тело после его смерти: «В последний торжественный момент прозорливые глаза увидели, как высвобожденный дух возносится к небесам через реальный потолок. , «хлопая в ладоши от радости».’»

Блейк всегда чувствовал, что дух Роберта живет с ним. Он даже объявил, что именно Роберт сообщил ему, как иллюстрировать свои стихи в «иллюминированном письме». Техника Блейка заключалась в том, чтобы нанести свой текст и рисунок на медную пластину с непроницаемой жидкостью. Затем пластину погружали в кислоту, чтобы текст и рисунок оставались рельефными. Эту пластину можно было использовать для печати на бумаге, а окончательная копия затем раскрашивалась вручную.

После экспериментов с этим методом в серии афоризмов под названием Нет естественной религии и Все религии едины (1788?), Блейк разработал серию пластин для стихов под названием Песни невинности и датировал название стр. 1789.Блейк продолжал экспериментировать с процессом иллюминированного письма и в 1794 году объединил ранние стихи с сопутствующими стихами под названием Songs of Experience . На титульном листе объединенного сборника сообщается, что стихи показывают «два противоположных состояния человеческой души».

Вступительные стихи к каждой серии отображают двойственный образ поэта Блейка как «дудочника» и «барда». Как человек проходит через разные стадии невинности и опыта в стихах, так и поэт находится на разных стадиях невинности и опыта.Приятный лирический аспект поэзии показан в роли «волынщика», а более мрачная пророческая природа поэзии представлена ​​суровым Бардом.

Двойная роль, которую играет поэт, — это интерпретация Блейком древнего изречения о том, что поэзия должна и радовать, и наставлять. Что еще более важно, для Блейка поэт говорит как из личного опыта собственного видения, так и из «унаследованной» традиции древних бардов и пророков, несших Святое Слово народам.

Два состояния невинности и опыта не всегда четко разделены в стихах, и во многих стихотворениях можно увидеть признаки обоих состояний.Сопутствующие стихи под названием «Святой четверг» посвящены той же теме, насильственному маршу бедных детей в собор Святого Павла в Лондоне. Спикер в состоянии невинности горячо одобряет развитие детей:

’Это был Великий Четверг, их невинные лица чистые
Дети, идущие два и два в красном, синем и зеленом
Седые бидлы ходили впереди с жезлами белыми как снег
До высокого купола Паулса они, как воды Темзы, текут [.]

Жестокая ирония заключается в том, что в этом мире действительно «невинных» детей есть злые люди, которые подавляют детей, сгоняют их, как стадо скота, и заставляют проявлять набожность. В этом состоянии невинности очень много опыта.

Если опыт имеет способ проникнуть в мир невинности, невинность также имеет способ проникнуть в опыт. Золотая земля, где «светит солнце» и «идет дождь», — это земля изобилия добра и невинности. Но даже здесь, на этой благословенной земле, дети голодают. Резкий контраст между двумя состояниями делает социальный комментарий еще более ярким и придает поэме энергию.

Штурм Бастилии в Париже в 1789 году и агония Французской революции потрясли всю Англию. Некоторые надеялись на соответствующую вспышку свободы в Англии, в то время как другие опасались краха общественного строя. В большинстве своих произведений Блейк выступает против монархии.В своем раннем Тириэле (написанном около 1789 года) Блейк прослеживает падение тиранического короля.

Политика наверняка часто была темой разговоров в доме издателя Джозефа Джонсона, куда часто приглашали Блейка. Там Блейк познакомился с важными литературными и политическими деятелями, такими как Уильям Годвин, Джозеф Пристли, Мэри Уоллстонкрафт и Томас Пейн. Согласно одной легенде, Блейк даже спас жизнь Пейну, предупредив его о надвигающемся аресте. Так это или нет, но ясно, что Блейк был знаком с некоторыми ведущими радикальными мыслителями своего времени.

In Французская революция Блейк празднует подъем демократии во Франции и падение монархии. Король Людовик представляет старую и умирающую монархию. Больной король вялый и не в состоянии действовать: «Из моего окна я вижу, как старые горы Франции, как старики, исчезают». «Голос народа» требует вывода королевских войск из Парижа, и их уход в конце первой книги знаменует торжество демократии.

На титульном листе первой книги из Французская революция Блейк объявляет, что это «Поэма в семи книгах», но ни одна из других книг не найдена.Джонсон так и не опубликовал стихотворение, возможно, из-за страха перед судебным преследованием или, возможно, потому, что сам Блейк отозвал его из публикации. У Джонсона были причины нервничать. Эрдман указывает, что в том же году книготорговцы были брошены в тюрьму за продажу произведений Томаса Пейна.

В America (1793) Блейк также обращается к идее бесреволюционной революции как комментарий к действительной революции в Америке как комментарий к универсальным принципам, действующим в любой революции. Фигура Орка представляет все обороты:

Огненная радость, которую Уризен извратил до десяти команд,
В какую ночь он вел звездное воинство через широкую пустыню,
Этот каменный закон я растопчу в прах; и разбросать религию за границей
По четырем ветрам, как разорванная книга, и никто не соберет листьев.

Та же самая сила, которая заставляет колонистов восстать против короля Джорджа, является силой, которая ниспровергает извращенные правила и ограничения установленных религий.

Революция в Америке наводит Блейка на мысль о подобной революции в Англии. В поэме царь, подобно древним фараонам Египта, насылает в Америку мор, чтобы наказать мятежников, но колонисты способны перенаправить силы разрушения на Англию. Эрдман предполагает, что Блейк имеет в виду беспорядки в Англии во время войны и хаотическое состояние английских войск, многие из которых дезертировали. Написав это стихотворение в 1790-х годах, Блейк также, несомненно, представил себе возможное влияние Французской революции на Англию.

Еще один продукт радикальных 1790-х — Бракосочетание Рая и Ада . Написанная и запечатленная между 1790 и 1793 годами, поэма Блейка жестоко высмеивает репрессивную власть в церкви и государстве.

Мощное начало поэмы предполагает мир насилия: «Ринтра ревет и трясет своим пламенем в тягостном воздухе / Голодные облака качаются в глубине». Огонь и дым напоминают поле битвы и хаос революции. Причина этого хаоса анализируется в начале стихотворения.Мир перевернулся. «Справедливого человека» отвратили от институтов церкви и государства, а на его место пришли глупцы и лицемеры, которые проповедуют закон и порядок, а создают хаос. Те, кто провозглашают ограничительные моральные правила и репрессивные законы «добром», сами по себе являются злыми. Следовательно, чтобы противодействовать этим репрессиям, Блейк объявляет, что он из «Партии дьявола», которая будет защищать свободу, энергию и удовлетворение желаний.

«Адские пословицы» явно рассчитаны на то, чтобы выбить читателя из его обыденных представлений о том, что такое добро и что такое зло:

Тюрьмы строятся из камней Закона,
Бордели с кирпичами Религии.
Гордость павлина — это слава Божья.
Похоть козла — это щедрость Божья.
Гнев льва — это мудрость Божья.
Нагота женщины есть дело Божие.

Именно деспотическая природа церкви и государства создала отвратительные тюрьмы и публичные дома. Сексуальная энергия не является врожденным злом, но подавление этой энергии является злом. Проповедники морали не понимают, что Бог присутствует во всем, включая сексуальную природу мужчин и женщин.

Бракосочетание Рая и Ада содержит многие основные религиозные идеи, развитые в главных пророчествах. Блейк анализирует развитие организованной религии как искажение древних представлений: «Древние поэты оживляли все чувственные объекты богами или гениями, называя их именами и украшая свойствами лесов, рек, гор, озер, городов, народов. , и все, что могли воспринять их расширенные и многочисленные чувства». Древний человек создал этих богов, чтобы выразить свое видение духовных свойств, которые он воспринимал в физическом мире. Боги начали жить своей собственной жизнью, отдельной от человека: «Пока не была сформирована система, которой некоторые воспользовались и поработили простонародье, пытаясь реализовать или абстрагировать ментальных божеств от их объектов: так началось священство. ». «Система» или организованная религия удерживает человека от восприятия духовного в физическом. Боги рассматриваются как отдельные от человека, и элитная раса жрецов развивается, чтобы приблизиться к богам: «Так люди забыли, что Все божества обитают в человеческой груди.«Вместо того, чтобы искать Бога на отдаленных алтарях, — предупреждает Блейк, — человек должен смотреть внутрь себя.

В августе 1790 года Блейк переехал из своего дома на Поланд-стрит через Темзу в район, известный как Ламбет. Блейки прожили в доме 10 лет, и окрестности часто мифологизируются в его стихах. Фелпхэм был «прекрасной долиной», местом с деревьями и открытыми лугами, но он также содержал следы человеческой жестокости, такие как дом для сирот. У себя дома Блейк был занят не только своими иллюминированными стихами, но и ежедневной работой по зарабатыванию денег.В 1790-е годы Блейк прославился как гравер и был рад получать многочисленные заказы.

Одна история, рассказанная другом Блейка Томасом Баттсом, показывает, насколько Блейкам нравились пасторальные окрестности Ламбета. В конце сада Блейков стоял небольшой летний домик, и однажды, придя навестить Блейков, Баттс был потрясен, увидев пару совершенно голыми: «Войдите!» воскликнул Блейк; — Ты знаешь только Адама и Еву! Блейки декламировали отрывки из «Потерянный рай» , по-видимому, «в характере.«Сексуальная свобода рассматривается в Visions of the Daughters of Albion (1793), также написанном в Ламбетский период.

Между 1793 и 1795 годами Блейк создал замечательную коллекцию иллюминированных произведений, которые стали известны как «Малые пророчества». В Европа (1794), Первая Книга Уризена (1794), Книга Лос (1795), Песня Лос (1795) и Книга Ахания (1795) Блейк развивает основные черты своей универсальной мифологии. В этих стихах Блейк исследует грехопадение человека. В мифологии Блейка человек и Бог когда-то были едины, но человек отделил себя от Бога и становился все слабее и слабее по мере дальнейшего разделения.

Повествование вселенской мифологии переплетается с историческими событиями времен самого Блейка. Казнь короля Людовика XVI в 1793 г. вызвала неизбежную реакцию, и вскоре Англия объявила войну Франции. Участие Англии в войне против Франции и ее попытка подавить революционный дух рассматриваются в Европе .Однако сама сила этого вытеснения заставит появиться свою противоположность в революционной фигуре Орка: «И в виноградниках красных Франции явился свет его ярости».

Причины этих репрессий рассматриваются в Первая книга Уризена . Слово Уризен предполагает «ваш разум», а также «горизонт». Он представляет ту часть разума, которая постоянно определяет и ограничивает человеческие мысли и действия. На фронтисписе стихотворения он изображен в виде пожилого мужчины, сгорбившегося над массивной книгой и пишущего обеими руками в других книгах. Позади него стоят скрижали с 10 заповедями, и Уризен наверняка пишет другие «нельзя» для других. Его искривленное анатомическое положение показывает извращенность того, что должно быть «божественной человеческой формой».

Поэма прослеживает рождение Уризена как отдельной части человеческого разума. Он настаивает на законах, которым должны следовать все:

Одна команда, одна радость, одно желание
Одно проклятие, один вес, одна мера,
Один Царь, один Бог, один Закон.

Репрессивные законы Уризена приносят только дальнейший хаос и разрушения.Потрясенный хаосом, который он сам создал, Уризен создает отдельный мир.

Процесс разделения продолжается, поскольку персонаж Лоса отделяется от Уризена. Лос, «Вечный пророк», представляет еще одну силу человеческого разума. Лос превращает творческие аспекты разума в произведения искусства. Как и Уризен, он ограничитель, но ограничения, которые он создает, продуктивны и необходимы. В поэме Лос образует «сети и джины», чтобы положить конец постоянному хаотичному разделению Уризена.

Лос ужасается фигуре связанного Уризена и разлучается его жалостью, «ибо Жалость разделяет Душу.Лос претерпевает разделение на мужскую и женскую форму. Его женская форма называется Энитармон, и на ее творение смотрят с ужасом:

Вечность содрогнулась, увидев
Человек рождает свое подобие
На собственном разделенном образе.

Это разделение на отдельные половые идентичности — еще один признак грехопадения человека. «Вечные» содержат в себе как мужские, так и женские формы, но человек раздвоен и слаб.

Энитармон рождает огненного орка, чье насильственное рождение дает некоторую надежду на радикальные изменения в падшем мире, но орк скован цепями Лосом, ставшим теперь жертвой ревности.Энитармон рождает «огромную расу», но это раса мужчин и женщин, которые слабы и разделены и потеряли из виду вечность.

В своем падшем состоянии человек имеет ограниченные чувства и не способен воспринимать бесконечность. Отделенный от Бога и пойманный в узкие ловушки религии, он видит в Боге лишь грубого законодателя, которому нужно повиноваться.

Книга Лос также исследует падение человека и связывание Уризена, но с точки зрения Лоса, задача которого состоит в том, чтобы ограничить хаотическое разделение, начатое Уризеном.Разложившийся мир — это снова мир невежества, где «нет света от огней». Из этого хаоса начинают вырисовываться голые очертания человеческого тела:

Много веков стонов, пока не выросло
Ветвистые формы, организующие Человека
В конечные негибкие органы.

Человеческие чувства — бледные имитации истинных чувств, позволяющих воспринимать вечность. О мире Уризена, в котором сейчас живет человек, говорится как об «иллюзии», потому что он маскирует духовный мир, присутствующий повсюду.

In The Song of Los , Lossings о разложившемся состоянии человека, где произвольные законы Уризена институционализировались:

Так страшная раса Лос и Энитармон дала
Законы и религии сыновьям Хара, связывающие их более
И еще на Землю, закрывая и удерживая,
Пока Философия Пяти Чувств не была завершена.
Уризен заплакал и отдал его в руки Ньютону и Локку.

«Философия пяти чувств», поддерживаемая учеными и философами, утверждает, что мир и разум подобны промышленным машинам, работающим по фиксированным законам, но лишенным воображения, творчества или какой-либо духовной жизни.Блейк осуждает этот материалистический взгляд на мир, поддерживаемый в трудах Ньютона и Локка.

Хотя человек находится в падшем состоянии, конец поэмы указывает на грядущее возрождение:

Орк, бушующий в европейской тьме,
Поднялся как огненный столб над Альпами,
Как змей огненного пламени!

Пришествие Орка уподобляется не только пожарам революции, охватившим Европу, но и финальному апокалипсису, когда «Могила вопит от восторга.»

Разделение человека также рассматривается в Книге Ахании , которую Блейк позже включил в Вала, или Четыре Зоа . В The Book of Ahania Уризен далее делится на мужскую и женскую формы. Уризена отталкивает его женская тень по имени Ахания:

Он застонал от тоски и назвал ее Грехом,
Целовать ее и плакать о ней;
Потом спрятал ее в темноте, в тишине,
Ревнует, хоть и невидима.

«Ахания» — «грех» только в том смысле, что ей дано это имя. Уризен, законодатель, не может принять освобождающие аспекты сексуального удовольствия. В конце поэмы Ахания оплакивает утраченные удовольствия вечности:

Где мой золотой дворец?
Где моя кровать цвета слоновой кости?
Где радость моего утреннего часа?
Где поют сыны вечности.

Физические удовольствия от сексуального союза отмечаются как вход в духовное состояние.Физический союз мужчины и женщины является признаком грядущего духовного союза.

Четыре зоа имеет подзаголовок «Мучения любви и ревности в смерти и суде Альбиона, древнего человека», и стихотворение развивает миф Блейка об Альбионе, который представляет как страну Англии, так и объединение всех людей. Альбион состоит из «Четырех Могущественных»: Тармаса, Уртоны, Уризена и Лувы. Изначально, в Эдеме, эти четверо существуют в единстве «Вселенского Братства».«В это раннее время все части человека жили в совершенной гармонии, но теперь они распались на враждующие лагеря. Поэма прослеживает изменения в Туманном Альбионе:

Его падение в Разделение и его Воскрешение к Единству:
Его падение в Поколение распада и смерти, и его
Возрождение через Воскресение из мертвых.

Поэма начинается с Тармаса и исследует падение каждого аспекта личности человека. Поэма движется от разобщенности к единству, по мере того как каждая Зоа движется к окончательному объединению.

В апокалиптической «Девятой ночи» зло угнетения опрокидывается в суматохе Страшного суда: «Троны царей пошатнулись, они потеряли свои одежды и короны/ Бедняки бьют своих угнетателей, они пробуждаются, чтобы урожай.»

Когда мертвые омолаживаются, Христос, «Агнец Божий», возвращается к жизни и избавляется от зла ​​институционализированных религий:

Так мужчина и женщина будут жить жизнью Вечности,
Потому что Агнец Божий создает себе невесту и жену
Чтобы мы, его дети, могли жить в Иерусалиме
Который теперь спускается с небес, Город, но Женщина
Мать мириадов искупленных и рожденных в своих духовных дворцах,
Новым Духовным рождением, Возрожденным из Смерти.

Очень мало поэзии Блейка 1790-х годов было известно широкой публике. Его репутация как художника была неоднозначной. Реакция на его искусство варьировалась от похвалы до насмешек, но он все же прославился как гравер. Его комиссионные не приносили большого дохода, но Блейк, похоже, никогда не отчаивался. В 1799 году Блейк написал Джорджу Камберленду: «Я смеюсь над Fortune и продолжаю и продолжаю».

Из-за своих финансовых проблем Блейку часто приходилось полагаться на благосклонность меценатов.Иногда это приводило к горячим перепалкам между независимым художником и богатым меценатом. Доктор Джон Труслер был одним из таких покровителей, которому Блейк не угодил. Доктор Труслер был священником, изучал медицину, торговал книгами и автором таких работ, как Морализованный Хогарт (1768 г.), Путь к богатству и респектабельности (1750?) и Верный путь к Продлите жизнь энергией (около 1819 г.). Блейк обнаружил, что не может следовать желанию священника: «Каждое утро в течение двух недель подряд я пытался следовать вашему диктату, но когда я обнаружил, что мои попытки тщетны, я решил проявить независимость, которая, как я знаю, понравится Автору больше, чем рабски идущий по следу другого, каким бы замечательным ни был этот след. Во всяком случае, мое извинение должно быть: я не мог поступить иначе; это было вне моей власти!» Доктор Труслер не был убежден и ответил, что обнаружил, что «Фэнси» Блейка находится в «Мире духов», а не в этом мире. Доктор Труслер был не единственным покровителем, который пытался заставить Блейка соответствовать популярным вкусам; например, бурные отношения Блейка с его бывшим другом и покровителем Уильямом Хейли напрямую повлияли на написание эпопей Мильтон и Иерусалим .

Блейк покинул Фелпхэм в 1803 году и вернулся в Лондон.В апреле того же года он написал Баттсу, что он вне себя от радости вернуться в город: «Что я один могу без раздражения продолжать свои визионерские исследования в Лондоне и что я могу беседовать со своими друзьями в Вечности, видеть видения, мечтать Сны, Пророчества и Притчи, незаметные и свободные от Сомнений других Смертных». В том же письме Блейк ссылается на свою эпическую поэму Милтон , сочиненную в Фелпхэме: «Но никто не может знать Духовных Деяний моих трех лет «Сна на берегу Океана», если только он не видел их в Духе или если только он не прочитает Мою длинную поэму, описывающую эти Деяния. »

В своем «сне на берегу океана» Блейк, окруженный финансовыми заботами и преследуемый меценатом, который не мог оценить его искусство, размышлял о ценности визионерской поэзии. Милтон , которую Блейк начал гравировать в 1804 году (вероятно, закончил в 1808 году), представляет собой стихотворение, которое постоянно привлекает к себе внимание как литературное произведение. Его мнимый субъект — поэт Джон Мильтон, но автор, Уильям Блейк, также создает для себя персонажа в своем собственном стихотворении.Блейк исследует весь спектр умственной деятельности, связанной с поэтическим искусством, от первоначального вдохновения поэта до восприятия его видения читателем стихотворения. Milton исследует в рамках своего предмета саму природу поэзии: что значит быть поэтом, что такое стихотворение и что значит быть читателем поэзии.

В предисловии к поэме Блейк обращается к своим читателям с боевым кличем, чтобы они отвергли то, что просто модно в искусстве:

Встаньте, о юноши Нового Века! Поднимите свои лбы против невежественных наемников! Ибо у нас есть наемники в лагере, при дворе и в университете, которые, если бы могли, навсегда подавили умственную и продлили телесную войну.Художники! на тебя я звоню. Скульпторы! Архитекторы! не позволяйте модным дуракам угнетать ваши силы ценами, которые они якобы дают за презренные произведения, или дорогой рекламой, которую они делают из таких произведений; верьте Христу и его Апостолам, что есть класс людей, вся радость которых в Разрушении. Нам не нужны ни греческие, ни римские модели, если мы справедливы и верны своему собственному воображению, тем мирам Вечности, в которых мы будем жить вечно во Иисусе, Господе нашем.

Нападая на «невежественных наемников» в «Лагере, суде и университете», Блейк повторяет знакомый крик несогласия с авторитетными фигурами в английском обществе. Настойчивость Блейка в том, чтобы быть «справедливым и верным нашему собственному воображению», возлагает особое бремя на читателя его стихотворения. Поскольку, как он ясно дает понять, Блейк требует от своих читателей проявления творческого воображения.

В известной лирике Блейк просит продолжения видения Христа в современной Англии:

Я не перестану Ментальную Борьбу,
И мой меч не будет спать в моей руке
Пока мы не построим Иерусалим
В зеленой и приятной земле Англии.

Поэт-пророк должен увести читателя от падшего состояния человека к возрожденному состоянию, где человек может постигать вечность.

«Книга первая» содержит стихотворение в стихотворении, «Пророческую песню барда». «Песнь барда» описывает падение человека из состояния видения. Мы видим падение человека в разрушенной форме Альбиона как представителя всех людей и в падении Паламаброна с его должного положения пророка для нации. В это повествование вплетены Обращения Барда к читателю, вызов чувствам читателя, описания современных событий и мест в Англии, а также ссылки на жизнь Уильяма Блейка.Блейк изо всех сил старается показать нам, что его мифология не является чем-то далеким от нас, но является частью нашей повседневной жизни. Блейк описывает собственное падение читателя со зрением и возможность восстановления тех способностей, которые необходимы для зрения.

Кульминацией «Песни Барда» является внезапное видение Барда «Святого Агнца Божия»: «Слава! Слава! Святому Агнцу Божию: / Прикасаюсь к небесам, как к орудию прославления Господа». В конце «Песни барда» его дух объединяется с духом поэта Мильтона.Блейк изображает Мильтона как великого, но несовершенного поэта, который должен объединить разрозненные элементы своей личности, прежде чем он сможет восстановить свои силы видения и стать настоящим поэтом, отбросив «все, что не является вдохновением».

Поскольку Мильтон представлен как человек, находящийся в процессе становления поэтом, Блейк представляет себя как персонаж поэмы, претерпевающий трансформацию, необходимую для того, чтобы стать поэтом. Только Мильтон верит в видение Песни Барда, и Бард находит «убежище в лоне Мильтона».По мере того как Блейк осознает ничтожность этого «Овощного мира», Лос сливается с Блейком, и он возникает в «ярости и силе». Эта постоянная вера в скрытые силы разума исцеляет разделения и увеличивает силу восприятия. Бард, Милтон, Лос и Блейк начинают сливаться в могущественный союз бардов. Тем не менее, это лишь один из этапов великого стремления к объединению всех людей во «Всеобщее Братство».

Во второй книге Милтон Блейк посвящает читателя в разряд поэтов и пророков.Блейк продолжает процесс, начатый в первой книге, проводя читателя через разные этапы становления поэта.

Переворачивание внешнего мира вверх дном — предварительный этап обширного исследования внутреннего мира человека. Пытливое исследование себя — необходимый этап в развитии поэта. Мильтону сказано, что он должен сначала заглянуть внутрь себя: «Суди тогда о себе самом: исследуй свои вечные очертания, / Что вечно, и что изменчиво, и что уничтожается.Центральное место в процессе суждения о себе занимает столкновение с той деструктивной частью человеческой идентичности, которую Блейк называет Самостью, которая блокирует «человеческий центр творчества». Только уничтожив Самость, считает Блейк, можно надеяться участвовать в визионерском опыте поэмы.

Самость ставит две могущественные силы, чтобы преградить нам путь: социально принятые ценности «любви» и «разума». В чистом виде любовь дается свободно, без ограничений и без мысли о возврате.В своем падшем состоянии любовь сводится к форме торговли: «Твоя любовь зависит от того, кого ты любишь, и от его дорогих любовей / Зависи от своих удовольствий, которые ты отрезал ревностью». «Женская любовь» дается только в обмен на полученную любовь. Это обмен человеческими эмоциями и вовсе не любовь. Когда Мильтон осуждает собственную Самость, он отказывается от «женской любви» и любит свободно и открыто.

Нападая на общепринятые представления о любви, Блейк также заставляет читателя усомниться в ценности, которую общество придает разуму.В своей борьбе с Уризеном, олицетворяющим ограниченную силу человеческого разума, Мильтон стремится сбросить мертвящее действие силы рассуждения и освободить разум для силы воображения.

Уничтожение личности позволяет Мильтону объединиться с другими. Он спускается по пути Блейка и продолжает процесс объединения с Блейком, начатый в первой книге. Этот союз также является отражением встречи Блейка с Лосом, которая описана в первой книге и проиллюстрирована во второй.

Вершиной видения Блейка является краткое изображение Престола Божьего.В Откровении видение Иоанном Престола Божьего является прелюдией к самому апокалипсису. Точно так же видение Блейка о троне также является прелюдией к грядущему апокалипсису. Видение Блейка резко обрывается, когда Четыре Зоа звучат в Четыре Трубы, сигнализируя о призыве к суду над народами земли. Трубы останавливают видение Блейка, когда он падает на землю и возвращается в свое смертное состояние. Апокалипсис еще впереди.

Автор падает перед видением Престола Божия и ужасным звуком грядущего апокалипсиса.Однако видение автора не падает с ним на землю. В следующей же строке после того, как Блейк описывает свой обморок, мы видим, как его зрение взлетает: «Жаворонок тотчас поднялся с громкой трелью из долины Фелпхэма». Мы видели жаворонка вестником Лоса и носителем вдохновения. Его внезапный полет здесь показывает, что видение стихотворения продолжается. Читателю предстоит проследить за полетом жаворонка к воротам Лос и продолжить видение Милтона .

Прежде чем Блейк смог покинуть Фелпхэм и вернуться в Лондон, произошел инцидент, который очень его беспокоил и, возможно, даже опасен.Без ведома Блейка его садовник пригласил солдата по имени Джон Скофилд в свой сад, чтобы помочь с работой. Блейк, увидев солдата и решив, что ему здесь нечего делать, тут же вышвырнул его.

Что сделало этот инцидент настолько серьезным, так это то, что солдат поклялся перед судьей, что Блейк сказал «Проклятье короля» и произнес мятежные слова. Блейк отрицал обвинения, но был вынужден внести залог и предстать перед судом. Блейк покинул Фелпхэм в конце сентября 1803 года и поселился в новой резиденции на Саут-Молтон-стрит в Лондоне.Суд над ним был назначен на январь следующего года в Чичестере. Показания солдата оказались ложными, и присяжные оправдали Блейка.

Радикальные политические взгляды Блейка заставляли его опасаться преследований, и он задавался вопросом, был ли Скофилд правительственным агентом, посланным, чтобы заманить его в ловушку. В любом случае Блейк навсегда проклял солдата, напав на него в эпической поэме Иерусалим .

Иерусалим во многом является главным достижением Блейка. Это эпическая поэма, состоящая из 100 иллюминированных пластин.Блейк датировал титульный лист 1804 годом, но, похоже, он работал над стихотворением в течение значительного периода времени после этой даты. В Иерусалиме он развивает свою мифологию, исследуя грехопадение и искупление человека. В начале повествования человек отделен от Бога и разделен на отдельные личности. По мере развития стихотворения раздвоенные личности человека объединяются, и человек воссоединяется с божественностью, которая находится внутри него.

В первой главе Блейк объявляет цель своей «великой задачи»:
Чтобы открыть Вечные Миры, чтобы открыть бессмертные Очи
Человека внутрь Миров Мысли, в Вечность
Всегда расширяющееся в Лоне Бога, Человеческое Воображение.

Иногда легко запутаться в сложной мифологии поэзии Блейка и забыть, что он описывает не внешние события, а «Ментальный бой», происходящий в сознании. Большая часть Иерусалим посвящена идее пробуждения человеческих чувств, чтобы читатель мог воспринимать духовный мир, который присутствует повсюду.

В начале поэмы Иисус обращается к падшему Альбиону: «Я не бог вдали, я брат и друг; «В груди твоей я живу, и ты живешь во мне.В своем падшем состоянии Альбион отвергает этот тесный союз с Богом и отвергает Иисуса как «Призрак перегретого мозга!» Движимый завистью Альбион скрывает свое эманацию, Иерусалим. Отделение от Бога ведет к дальнейшему разделению на бесчисленные мужские и женские формы, создавая бесконечные разделения и споры.

Блейк описывает падшее состояние человека, описывая сегодняшний день. В мифологию вплетаются отсылки к современному Лондону. Во второй главе «болезнь Альбиона» ведет к дальнейшему разделению и распаду.Поскольку человеческое тело является ограниченной формой своего божественного происхождения, города Англии являются ограниченными представлениями Всемирного Братства Людей. К счастью для человека, есть «предел сжатия», и падение должно закончиться.

Охваченный заблуждениями греха и мести, Альбион теряет надежду и умирает. Несовершенные религии морального закона не могут спасти его: «Видения Вечности, из-за суженных восприятий, / Стали слабыми Видениями Времени и Пространства, застрявшими в бороздах смерти.Наши ограниченные чувства заставляют нас думать, что наша жизнь ограничена временем и пространством, кроме вечности. В таких рамках физическая смерть знаменует собой конец существования. Но есть и предел смерти, и тело Альбиона хранит Спаситель.

«Автопортрет моих стихов как падение» Серены Янг и «Верить в пророчества» Натаниэля Суонсона (Urban Word NYC) — Mass Poetry

Автопортрет моих стихов как Осень

Серена Янг

каждый день птицы стучат
клювом в стекло, думая, что это воздух.каждый день моя ручка
царапает заляпанные водой страницы моего блокнота
и думает, что это вена. моя кровь превращается в чернила.
измеренный разлив. назовите писательский блок
тромбом. в январе я лежал с поднятыми
ногами над сердцем, колено — нетерпеливая опухоль, вены
прижаты к поверхности, кожа — тонкая
пластина речного льда. мы называем это исцелением.

На прошлой неделе мой друг спросил меня о моих планах на осень.
, прежде чем я успел ответить, она сказала – я имел в виду
осень.не, знаете ли, конец всему.

голубая птичка бьется о стекло, затем
другая. этот несколько дней спустя, и менее синий.
после третьего задергиваем занавески, чтобы птицы
перестали принимать наш дом за вторую половину
непрерывного предложения. пятый падает
, прежде чем я понимаю, что они приходят только в темноте.

я говорю своему другу, что проведу осень за написанием
моих маленьких голубых стихов, но на этот раз я думаю
о долгой жизни.о том, что происходит, когда чернила высохнут
и все, что осталось, это поднять распухшую конечность выше
сердца и ждать, пока кровь потечет домой.

каждый день птицы прижимаются
телами ближе к себе.
это пятно на темном стекле,
похожее на призрачную конечность. тот, о котором вы не знали
, который вы потеряли, пока он не появился в виде отражения.
пока то что ты видишь в окно
это не дом, или мир, а только
тьма. а там свой образ.

мои стихи мечтают о подобии в стекле
, которое становится реальным, даже когда тело
отступает и уносит свое сердце.
иногда я путаю стекло с воздухом,
кровь с чернилами, падение с падением.
Иногда я забывчивая синяя птица.

 

*Подсказка: Птица прилетает к вашему окну. Какого он цвета и почему он появился? Что несет? Чьи глаза у него на лице? Это происходит под дождем, снегом или при свете полной луны? Это певчая птица, сокол или падальщик? Напишите стихотворение об этом крылатом существе у вашего окна

Верить в пророчества

Натаниэль Суонсон

В детстве мне нравилось наблюдать, как Джин Грей владеет могущественной Силой Феникса, Хранителем Кристалла М’Краан
.Именно в полной темноте космоса,
летела к своей гибели, она нашла свою куколку.
Когда Грей появился из залива Ямайка существом огромной силы, мои зародышевые глаза взорвались сверхновой.

На днях мой отец нашел фотографию, на которой я в молодости держу феникса,
ладоней обращены вверх,
прижимают к камере огненные лужицы в качестве подношения. В надежде, что это увековечит магию восходящей птицы
.

Мой отец нашел это в конце 2020 года.
Год пепла,
тепла и болезненного
медленного горения.
Распространение подобно лесному пожару,
вдыхание дыма и постоянное
распутывание.

Как и Джин, мой разум иногда казался бушующим хором или, скорее,
вторжением в дом. Или, может быть, дуэт, «двойка».

И, как Грей, я был не к себе; мчался и разбился и выжил, чтобы увидеть, как еще одна матка
раскололась на рассвете.
Мое генеалогическое древо как никакое другое почувствовало тепло,
все эти пернатые птицы света и огня, всего две бабушки назад, сумели сделать новое из
остатков своих сгоревших жизней.

Если бы они могли это сделать, я не имел бы права сложить крылья и оплакивать свободу.
Феникс — самая свободная вещь, созревшая из жизней. Убегающий от смерти. OG «мы попробуем это снова».

Дитя мне здесь говорит,
Пришло время раскопать себя заново.
Повторяет. Мне всегда суждено было собираться заново,
, пока мир вокруг меня сгорает.

Вот,
со всеми твоими тлеющими изъянами, и все еще обжигающей болью ты встанешь свежим,
прижженным,
чистым.
Готов к взлету.

*Подсказка: Возрождение — 1) процесс реинкарнации или рождения свыше 2) действие повторного появления или начала расцвета или увеличения после упадка; возрождение. Вспомните время, когда вы столкнулись с этим явлением, и напишите стихотворение о том, как оно повлияло на вас. Что ты изучал? Как часто вы думаете об этом? Какие чувства у вас остались? Ты сейчас такой же, как прежде?

Этот выпуск The Hard Work of Hope выпущен в сотрудничестве с и Urban Word NYC .


Серена Янг

Родившаяся в Сингапуре и выросшая в Квинсе, штат Нью-Йорк, Серена Янг — поэтесса, писательница и иммигрантка китайского происхождения в первом поколении. Она считает, что воображение и рассказывание историй имеют решающее значение для работы правосудия, и всегда пишет, зная, что лучший мир возможен. Серена — лауреат премии «Молодой поэт Нью-Йорка» 2021 года и финалист национального конкурса «Молодой поэт-лауреат», представляющий Северо-Восток.


Натаниэль Исайя Суонсон

Натаниэль Исайя Суонсон — 19-летний поэт и перформанс из Бруклина, Нью-Йорк.Через Urban Word NYC он был членом Молодежного совета лидеров, Национальной сборной по шлему 2018 года, трехкратным членом Федерального зала и двукратным послом молодежного поэта-лауреата Нью-Йорка. Он выступал на многих площадках по всей стране, был опубликован в нескольких антологиях и был показан в номинированном Webby видео: «Step It Up For LGBTQ Rights». Натаниэль также является второкурсником POSSE, который в настоящее время учится в Университете ДеПау по междисциплинарной специальности «Английское письмо и коммуникативные исследования».

Поэма недели: К Осени Джона Китса | Джон Китс

Это, пожалуй, самое антологизированное английское стихотворение. И если бы критические эссе были яблоками, а стихотворение — деревом, то ода Джона Китса «Осени» уже давно бы рухнула под массой своих экзегетических плодов.

Эссе Китса Шеймуса Хини из сборника «Озабоченности» 1980 года, написанное поэтом с любовью и любовью, не может быть лучше. Но более поздняя школа «дело не только в осени» дала стимулирующий анализ — от ревизионистского акта Тома Паулина в расшифровке призыва к вооруженной революции до убедительного исследования местной политики и топологии авторов недавнего обзора английских исследований. статья.Остались вопросы без ответов?

Как и многие читатели, я всегда связывал рассказ поэмы о богатом плоде с чрезвычайно продуктивной «кривой обучения» Китса в 1819 году и больше не задавался вопросом. Но затем запоздалое чтение эссе Хелен Вендлер в «Одах Джона Китса» (1983) остановило меня. Вендлер утверждает, что Осень — это богиня, Церера с оттенком Евы Мильтона и Осени Спенсера. Я всегда представляла его мужчиной, поэтому мой первый и основной вопрос касается идентичности: кого Китс хочет, чтобы мы видели, когда он ведет нас в зернохранилище второй строфы? Бог или богиня? Божество, домотканая аллегорическая фигура или усталый сельскохозяйственный рабочий для винчестерского «нового богача» по выращиванию кукурузы?

Все оды Китса изобилуют мифическими существами.Это три урны-фигуры «Лени» (Любовь, Честолюбие и Поэзия), одноименные «Психея» и «Меланхолия», «Легкокрылая Дриада» «Соловья», «мраморные мужчины и девы» в «Греческая урна». Подобно Ambition и Poesie, адресат «To Autumn» может быть аллегорическим, Китс берет реплики не только из песен «Mutabilitie» Спенсера, но и из «Ælla: A Tragical Interlude» Чаттертона, в обеих из которых фигурирует мужчина Осень.

Персонаж, которого «часто» можно увидеть отдыхающим на полу амбара или дремлющим в борозде, когда он должен работать, Осень изначально не похож ни на сельскохозяйственного рабочего, ни на богиню кукурузы.Но если не богиня кукурузы, то как насчет бога вина? Бахусообразное существо в похмельном состоянии или даже сам Бахус, т.е. Дионис?

Греческое влияние Китса в этот период было опосредовано через скульптуру — мрамор Элгина и, особенно, барельеф, который, вероятно, напоминал «Оду греческой урне». Это украшает вазу Сосибиоса, которую сам Китс проследил по иллюстрации и изображает вакхическую процессию. Так что бог пьяной оргии и самопожертвования вполне мог задерживаться в сознании поэта, когда он работал над циклом од.На самом деле, прежде чем отвергнуть «Вакха и его пардов», он дал особенно чувственное описание винопития в «Соловье». Но Китс также должен был знать о дискуссии в «Федре» Платона, в которой Дионис и Аполлон описываются как два из четырех пособников Божественного Безумия (интересно, что Поэзия и Любовь — это два других).

Первоначально бог фруктов и растений, Дионис представил миру виноградарство и руководил всем сочным, сочным и плодовитым.Такого бога можно было бы назвать «близким другом взрослеющего солнца» — заговорщик плодородия Аполлона, не иначе. Растения, названные в первой строфе, — яблони и виноградные лозы — дают плоды для производства алкоголя. Если верить поэме, дачники в 19 веке приучили свои лозы карабкаться по карнизам своих соломенных крыш, предположительно укрывая плоды и подвергая их воздействию солнечного света. Любой виноград, вероятно, не годился бы для вина, но из него вполне могли делать виноградное желе и другие «лакомства».Эти нагруженные виноградные лозы могут быть просто фантазией дионисийской драпировки. Если нет — и я надеюсь, что нет — символизм остается в силе.

Первоначальные Дионис и Аполлон сводные братья; Братья-враги, по Рабле. Дионис — рейвер, Аполлон играет на лире на концертном стандарте и наделяет даром пророчества. Один изливает слова в спонтанной радости, другой интеллектуализирует. Соединяя вместе Диониса и Аполлона, Китс дает символическое разрешение личному творческому конфликту. Я не утверждаю, что он был алкоголиком — поэзия была его опьяняющим средством.Но теперь молодой энтузиаст, написавший «О, жизнь, наполненная ощущениями, а не мыслями», и сказавший Джону Тейлору, что поэзия должна «приходить так же естественно, как листья на дереве» (образ, возможно, напоминающий о склонности бога вина к листве) , достигает точки своего «взросления», когда чувственное изобилие и художественный контроль находят идеальный баланс. «К осени» становится притчей собственного сочинения.

Эти два лика вдохновения почти соответствуют двум ликам осени, времени года, которое совпадает с летом и зимой.Первая строфа завершается дионисийским потоком неиссякаемого изобилия, словами «Еще,/ И еще более, позднейшие цветы для пчел», вторящим «Больше счастливой любви! Больше счастливой, счастливой любви!» из «Греческой урны». Но теперь, предупреждает Аполлон, хватит. Итак, в последней строфе Китс отказывается от сочных фруктов и наполненных медом «липких клеточек». Солнце садится, недолговечные комары воют, «легкий ветер живет или умирает», ласточки готовятся к отлету. Если настроение прощальное, сочинение сохраняет и даже усиливает свой высокий заряд, заменяя экстаз полумифического урожая отточенным натурализмом, сплавляющим «красоту» и «правду».

Даже на уровне схемы рифмовки есть начало и конец, романтический и классический контраст. 11 строк каждой строфы начинаются с рифмованного четверостишия ABAB: следующий сестет вводит новый образец с чередованием трех нерифмованных слов до того, как рифмы подобраны и симметрия восстановлена.

Не все поведение Осени напоминает Диониса. Этот «терпеливый взгляд» на «сидровый пресс» не принадлежит никакому божеству: он принадлежит реальному человеку, возможно, женщине, которая варит сидр.И хотя Дионис украшает венок из виноградных листьев, а «Осень» Спенсера — кукурузный венец, китовская виньетка, в которой сборщик урожая пересекает книгу с «нагруженной головой», также предполагает женскую работу и строго не Елисейские поля.

Мой ответ на вопрос «Кто такая Осень?» заключается в том, что «он» начинается как сонный Дионис, но развивается в сторону человека и теряет свою фиксированную идентичность. Фигура — оборотень, сначала мужское божество, но андрогинное в смертной форме. Китс хорошо его знает. Он даже не использует слово «Ода» в названии своего стихотворения, а первая строка заклинания настолько сдержанна, что ее можно ошибочно принять за описание: «Сезон туманов и спелой плодовитости…» Осень — собственный Демон Китса.

К осени


Сезон туманов и спелой плодовитости,
Близкий закадычный друг взрослеющего солнца;
Сговариваясь с ним, как грузить и благословлять
Плодами плетутся виноградные лозы вокруг соломенных крыш;
Нагнуть яблоками замшелые коттеджи,
И наполнить все плоды спелостью до сердцевины;
Тыкву набухнуть, скорлупу орешника наполнить
Сладким ядром;
И еще более поздние цветы для пчел,
Пока они не подумают, что теплые дни никогда не прекратятся,
Лето переполнило их липкие соты.

Кто не видел тебя часто среди твоего магазина?
Иногда тот, кто ищет за границей, может найти
Тебя, сидящего беззаботно на полу амбара,
Твои волосы, мягко поднятые веянием ветра;
Или на полуубранной борозде крепко спит,
Дроит маковым дымом, а твой крюк
Щадит следующий ряд и все его сплетенные цветы:
И иногда, как собиратель, ты держишь
Устойчивый свой груз перейти через ручей;
Иль прессом для сидра, с терпеливым взглядом,
Ты наблюдаешь за последними соками час за часом.

Где песни весны? Ай, где они?
Не думай о них, и у тебя есть твоя музыка, —
Пока облака с перемычками расцветают мягко угасающий день,
И касаются стерни розовым оттенком;
Тогда в заунывном хоре плачут маленькие комары
Среди речной рябины, носимой вверх
Или тонет, как легкий ветерок живет или умирает;
И ягнята взрослые громко блеют с холмистых боров;
Поют сверчки; а теперь с дискантом мягким
Красногрудый свистит с грядки;
И щебечут в небе собравшиеся ласточки.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован.