Содержание

Чем отличается стихотворение от стиха — Российская газета

- Опять до полуночи делали с дочкой уроки! Вечером вдруг выяснилось, что им задали учить стих.

- А почему ты говоришь "стих"?

Я часто становлюсь свидетелем битв вокруг слов "стихотворение" и "стих". Можно ли стихотворение называть стихом? Несгибаемую позицию занимают школьные учителя: нет, ни в коем случае, только стихотворение! Не дай вам бог сказать при них, что кто-то выучил "стих Лермонтова". Обвинят в том, что вы пользуетесь просторечием и не знаете значений слов. У тех, кто пользуется словом "стих", свои резоны: "стих" гораздо короче, чем "стихотворение", а значение вроде бы то же самое. Но и учителя не сдаются: нет, значение другое!

В таких случаях надо отправляться к словарям, что мы и делаем. К слову "стихотворение" нет вопросов, это небольшое поэтическое произведение в стихах (стихотворение Пушкина). Из формулировки должно следовать, что значения слов разные: стихотворение - произведение в стихах. И действительно, Толковый словарь русского языка под редакцией Н. Шведовой называет "стихом" единицу ритмически организованной художественной речи, строку стихотворения, а также саму организованную таким образом художественную речь. Значит, правы учителя?.. Не спешите. Второе значение слова "стих", по словарю, - художественное произведение, написанное такими строками, то есть стихотворение (стихи Пушкина, сборник стихов, выучить стихи наизусть). То есть "стихотворение" и "стихи" - полные синонимы. Ага, так значит, учителя неправы? И снова не спешите. Обратите внимание, речь идет о "стихах" во множественном числе. Словарь специально отмечает, что "стих" в единственном числе - разговорная форма!

Есть и еще один "стих" - тот, который мы используем в выражении "стих нашел", когда говорим о возникновении какого-нибудь настроения, душевного состояния: "на него нашел грустный (или веселый) стих". Но этот "стих", как предполагают языковеды, от слова "стихия". В отличие от поэтического "стиха", который восходит к греческому stichos - "ряд, строка".

Итог: если уж говорить о строгой литературной норме, то ученику могут дать задание выучить "стихотворение Пушкина" или "стихи Пушкина", даже если речь идет об одном стихотворении. Стихи, а не стих.

Стихи М.Ю. Лермонтова. Список произведений и биография — Сказки. Рассказы. Стихи

  

Стихи М.Ю. Лермонтова. Список произведений и краткая биография

 
Два великана
Осень
Утес
«Из Гёте»
Дары Терека
Бородино
Листок
На севере диком…
Парус
Три пальмы
Тучи
Когда волнуется желтеющая нива…
Молитва
Завещание
Кавказ
Мцыри
Пленный рыцарь
Сосед
Выхожу один я на дорогу…
Демон
И скучно и грустно…
Нищий
Прощай, немытая Россия…
Совет
На севере диком стоит одиноко…
Ребенка милого рожденье
Морская царевна
Пророк
Дума
Весна
Русалка
Желание
Разлука
Небо и звезды
Прекрасны вы, поля земли родной…
Метель шумит, и снег валит…
Сон
Кинжал
Раскаянье
Смерть поэта
Одиночество
Поэт
Я не унижусь пред тобою
Родина
Ангел
Валерик
Узник
Монолог
Мой демон
Предсказание
Казачья колыбельная песня
 

Читать стихи и басни других авторов
 

Михаил Лермонтов: Стихи

 
Стихи Михаила Лермонтова были и остаются важной вехой русской литературы, которое оказало значительное влияние на дальнейшее творчество поэтов XIX и XX веков. В нем сочетались гражданские, философские, личные мотивы, которые виртуозно переплетались и помогали поэту найти ответы на важные для него жизненные вопросы.

 
Стихотворения Михаила Юрьевича Лермонтова стали отличным подспорьем не только для литературы, но и для живописи, музыки, деятельности театров и кинематографа. На протяжении жизненного пути в зависимости от увлечений поэта, чувства лирического герои, его переживания и эмоции постоянно менялись в бурном вихре, что делает стихи Лермонтова поистине чувственным, интересным и захватывающим.
 

Краткая биография Михаила Юрьевича Лермонтова

 
Михаил Юрьевич Лермонтов (1814 – 1841) – великий русский поэт и прозаик, а также талантливый художник и драматург, произведения которого оказали огромное влияние на писателей 19-20 веков. Его творчество известно большим разнообразием тем и мотивов лирики. Поэт внес неоценимый вклад в формирование реалистического романа 19 века.
 

Детство и образование М.Ю.Лермонтова

 
Михаил Лермонтов родился 3 (15) октября 1814 года в семье офицера, воспитывался бабушкой.Почти всё своё детство Лермонтов провел у неё в усадьбе в Тарханах.После домашнего образования в биографии М.Ю.Лермонтова началась учеба в университетском пансионе Москвы (1828-1830). Там были написаны первые стихотворения поэта .Затем в жизни Лермонтова проходило обучение в Московском университете (1830-1832). В это время Лермонтов сильно увлекался произведениями Фридриха Шиллера и Уильяма Шекспира и Джорджа Байрона.После учебы в университете Лермонтов два года провел в школе гвардейских подпрапорщиков Петербурга.

 

Служба и начало литературного пути М.Ю.Лермонтова

 
В 1834 году Лермонтов начал служить в Гусарском полку в Царском селе.
Популярность к поэту приходит вместе с выходом стихотворения «Смерть поэта» (1837), посвященного смерти Александра Пушкина. За это произведение Лермонтов был арестован и отправлен в ссылку. Благодаря стараниям бабушки и приближенного к императору Василию Жуковскому наказание удалось немного смягчить.По пути на Кавказ М.Ю.Лермонтов на месяц останавливается в Москве. Тогда же было написано произведение Лермонтова «Бородино» (1837) к годовщине сражения.
Во время кавказской ссылки творчество Лермонтова только расцветает: кроме литературы он занимается еще живописью. Благодаря ходатайствам бабушки возвращается в Петербург, восстанавливается на службе.

 

Творчество поэта и вторая ссылка Лермонтова

 
Дальнейшее творчество в биографии Михаила Лермонтова связано с редакцией “Отечественных записок”. За дуэль с сыном французского посла Э. Барантом поэт снова отправлен в ссылку на Кавказ (1840), где участвует в военных действиях.
Лирика Лермонтова имеет свойство отчужденности, тяготения к вечности. Самые главные произведения Лермонтова: «Парус» (1831), «Маскарад»(1835), “Боярин Орша”(1835-1836), «Мцыри» (1839), «Бородино»(1837), «Узник»(1837), «Демон»(1839), «Герой нашего времени» (1838-1840) считаются шедеврами литературы.
“Наследие Лермонтова вошло в плоть и кровь русской литературы”, – так кратко и точно А.А. Блок определил роль великого писателя и его произведений в истории литературы.
 

Последняя дуэль Лермонтова

 
В Пятигорске, возвращаясь со второй ссылки, Лермонтов встретил старого товарища Мартынова. Тот, оскорбившись на злую шутку поэта, вызывает его на дуэль. 15 (27) июля 1841 года на этой дуэли Михаил Юрьевич Лермонтов был убит.
 

Читать все произведения М.Ю.Лермонтова
Читать стихи и басни других авторов  

Лермонтов в Грузии

Первая ссылка на Кавказ

   Автопортрет Лермонтова 1837 года.

   О пребывании Лермонтова в Грузии в 1837 году почти ничего неизвестно.
   Начнем с того, о чем мы знаем. Мы знаем, как Лермонтов выглядел в то время.
   Портрет в бурке Лермонтов нарисовал с себя сам, глядя в зеркало. Одет Лермонтов в форму Нижегородского драгунского полка: в черкеску с газырями на груди и бурку. Таким его видели в Грузии.
   Мы знаем, что за стихи на смерть Пушкина Лермонтов был арестован и что вскоре последовало "высочайшее повеление" царя о переводе Лермонтова в Нижегородский драгунский полк. Полк этот стоял на Кавказе, в Грузии, и часто ходил в экспедиции против горцев, с которыми царское правительство вело тогда продолжительную кровопролитную войну. Ссылая Лермонтова на Кавказ, под пули горцев, царь и его приближенные рассчитывали на то, что оттуда трудно вернуться: горская пуля быстро прекращала жизнь, которая была неугодна царскому правительству.
   По дороге на Кавказ Лермонтов заболел и получил разрешение остановиться в Пятигорске для лечения. Когда, поправившись, он приехал к месту своего назначения, военные действия на время затихли, и полк возвратился на зимние квартиры в Кахетию.

   В письме к приятелю Святославу Раевскому Лермонтов рассказал о своей жизни на Кавказе, о поездках вдоль линии военных действий, о путешествии по Кавказу. Только описал он все это очень коротко: "был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже..."
   Ни о своих произведениях, ни о новых замыслах, ни о том, с кем познакомился, ни о том, что передумал и перечувствовал он в ссылке, Лермонтов ничего не написал. Только в одном месте упомянул: "хороших ребят здесь много, особенно в Тифлисе есть люди очень порядочные".
   Имен Лермонтов не назвал, конечно, сознательно. Раевский, которому адресовано письмо, был сослан из Петербурга в Олонецкую губернию за то, что распространял стихотворение Лермонтова "Смерть поэта". Другие письма Лермонтова к Раевскому пропали. "Либо мои два письма пропали на почте, – писал ему Лермонтов, – либо твои ко мне не дошли". По-видимому, перепиской двух сосланных друзей интересовались жандармы. Понятно, что Лермонтов из осторожности говорил в письме не о главном, а сознательно описал только внешние события из своей жизни на Кавказе. Поэтому-то так трудно восстановить сейчас этот пробел, восстановить то, о чем Лермонтов сам сознательно умолчал.
   Мы знаем, что на Кавказе Лермонтов задумал поэму "Мцыри", сказку "Ашик-Кериб", новую, окончательную редакцию другой поэмы – "Демон", на Кавказе стал писать роман "Герой нашего времени". А эти произведения относятся к числу его лучших, самых зрелых произведений.
   Недаром Белинский писал о том, что Кавказ стал колыбелью поэзии Лермонтова.
   Жизнь Лермонтова на Кавказе, в Грузии, – не случайный эпизод, а очень важный период в его творчестве. А именно об этом-то периоде нам почти ничего неизвестно.
   Неужели ничего уже нельзя восстановить?
   Осталось много воспоминаний и записок современников, рисунков, в которых описаны и зарисованы и Кахетия, и Тифлис того времени, и Нижегородский драгунский полк. Сохранились описания быта и нравов. По описаниям, по картинкам мы должны установить, что видел, что мог видеть Лермонтов в Грузии. Впечатления, образы, темы, которые возникли у Лермонтова за время пребывания в ссылке, легли в основу его новых произведений. Поэтому-то и важно установить, какова была Грузия того времени, с кем мог встречаться Лермонтов, что он видел и слышал.
   А как путешествовали в Грузию в те времена?
   Лермонтов не мог попасть в Тифлис иначе, как по Военно-Грузинской дороге, которая соединяет через главный Кавказский хребет Владикавказ с Тифлисом.

   Дарьяльское ущелье. С автолитографии Лермонтова.

   Путешествуя по этой дороге, вы на протяжении двухсот с небольшим километров наблюдаете всё разнообразие природы. Вы будете подавлены, ошеломлены величием Дарьяльского ущелья, где пляшущий Терек среди угрюмых, безжизненных скал с грохотом стремительно несется, разъяренный, сдавленный неприступными утесами, навстречу путнику. В некоторых местах скалы сдвигаются так близко, что ущелье кажется трещиной в горах, а дорога, выдолбленная по самому краю ущелья, вьется, прилепляясь к горам над крутизной, как по карнизу. Ущелье так глубоко, так холодно и мрачно, что небо кажется оттуда голубой лентой. Солнце заглядывает в Дарьяльскую теснину часа на три. Все остальное время там полумрак. Терек бурлит, не умолкая, сотрясая холодный воздух и скалы. Выехав из ущелья, долго не привыкаешь к тишине, кажется, будто мир вовсе лишился звуков.

   Проезжая через Дарьяльское ущелье, Лермонтов делал зарисовки. Он хорошо рисовал.

   Дарьяльское ущелье. И. К. Айвазовский. 1862 год.

   Ехал он на перекладных. Так назывались казенные лошади, на которых путешественники ездили от одной станции до другой. На станциях ночевали. Путешествовать по Военно-Грузинской дороге было небезопасно. Горцы много раз пытались прервать сообщение с Грузией. С утра на станциях закладывали новых лошадей в удобную тележку. В этих тележках совершали путь от самого Петербурга. За день успевали миновать две станции, иногда три. Путешествие от Владикавказа до Тифлиса длилось несколько дней. А иногда по многу суток ей дели на станции Коби, потому что между этой станцией и Крестовым перевалом часто бывают снежные обвалы. Приходилось ждать, пока расчистят дорогу от снега. Бывали случаи, когда обвалами засыпало и путешественника, и ямщика, и поводку. От станции Коби едут тихо, стараются громко не говорить: от звука голоса, от слабого сотрясения воздуха лавина может стронуться с места – и тогда пиши пропало. И до сих пор езда по Военно-Грузинской дороге безопасна только в летние месяцы.

   От станции Коби дорога идет на Крестовый перевал. Путешествие через Крестовую гору Лермонтов описал в "Герое нашего времени", в повести "Бела". На Крестовой горе лежит снег даже летом.

Другая страна

   Перевалив через Крестовую гору, дорога, невидная в море тумана, спускается вниз, к Гуд-гope. И вдруг прорываются окна в тумане, слепит голубое небо, в лицо пахнуло теплом – и вы видите Кайшаурскую долину, всю сразу.
   Вы над нею. До нее еще далеко, и с высоты она, окруженная со всех сторон безмерным кольцом гор, кажется вам прозрачным морем с зазубренными берегами под другим опрокинутым морем неба. Мутная, молочно-белая стремительная Арагва скачет и плещет в каменном ложе. Развалины старинных башен с бойницами, аулы, прилепившиеся к неприступным утесам, кажутся отсюда ласточкиными гнездами.
   Из всего путешествия Кайшаурская долина произвела на Лермонтова, наверно, самое сильное впечатление. Не даром он описал ее в поэме "Демон". А разве первая страница романа "Герой нашего времени", которую Лермонтов начал с описания Кайшаурской долины, – не самый замечательный пейзаж во всей русской литературе?!
   Спустившись в долину, вы миновали половину Военно-Грузинской дороги, а дальше идет уже настоящая Грузия: припекает солнце, дорога становится пыльной, но обеим сторонам ее появляются плодородные виноградники, поля, разноцветными лоскутами взбегающие на склоны гор. Скрипят арбы, запряженные равнодушными буйволами, слышны голоса песен, шум Белой Арагвы, которая, посторонившись, то отдаляясь, то приближаясь, провожает дорогу до Мцхета.
   Из бесплодного Дарьяла вы попадаете в новую страну.
   Когда вы впервые едете по Военно-Грузинской дороге, вам все время приходят на память стихи Пушкина и стихи Лермонтова. Они предупреждают вас на всем пути. А в то время эти впечатления от путешествия были еще новее, еще необычайнее. Ведь в то время, когда ехал Лермонтов, были только стихи Пушкина.
   Перевалив через Крестовую гору, Лермонтов бросил тележку и "стал ездить верхом".
   "Лазил на снеговую гору (Крестовая), на самый верх, что не совсем легко, – писал он Раевскому, – оттуда видна половина Грузии, как на блюдечке... Так сидел бы да и смотрел целую жизнь".
   Из целой коллекции рисунков, которые Лермонтов сделал в Грузии, сохранилось только пять. Один из них изображает развалины на берегу Арагвы.
   На Военно-Грузинской дороге нет не только больших городов, но даже и селений. Суровая погода Дарьяла, каменистые утесы Гуд-горы не способствуют хлебопашцу. Жители этих мест хлеба почти не сеют, виноград не вызревает в холодных ущельях. Поэтому здесь занимаются скотоводством, пасут овец на сочных горных лугах, на неприступных кручах.
   Станции Ларе, Казбек, Коби, Гудаур в то время были маленькими крепостями, в которых можно было обороняться от нападения горцев. Несколько домов, сложенных из крепкого камня, составляли селения Казбек и Коби. У слияния Арагвы с рекой Курой расположилась первая большая станция – Мцхет. Отсюда не больше двадцати верст до Тифлиса.
   Мцхет основан задолго до нашей эры. До IV века этот город был столицей Грузии, но уже в V веке столица была перенесена в Тифлис. Сохранился мост, построенный во Мцхете римскими легионерами Помпея, которые шли через Грузию на Восток.
   Лермонтов осматривал сумрачные стены старинного Мцхетского собора, украшенные древними фресками. Тысячелетней историей веяло под его сводами. Пол был вымощен могильными плитами с именами грузинских царей. Этот собор Лермонтов описал в поэме "Мцыри":

"Немного лет тому назад
Там, где сливаяся шумят
Обнявшись, будто две сестры,
Струи Арагвы и Куры,
Был монастырь. Из-за горы
И ныне видит пешеход
Столбы обрушенных ворот,
И башни, и церковный свод;
Но не курится уж под ним
Кадильниц благовонный дым,
Не слышно пенье в поздний час
Молящих иноков за нас.
Теперь один старик седой,
Развалин страж полуживой,
Людьми и смертию забыт,
Сметает пыль с могильных плит,
Которых надпись говорит
О славе прошлой – и о том
Как, удручен своим венцом,
Такой-то царь в такой-то год
Вручал России свой народ".

   Мцхетский собор, в полу которого вделаны могильные плиты с именами грузинских царей, цел до сих пор; его можно осматривать. А на высокой остроконечной горе за Курой находится полуразрушенный монастырь Джварис Сакдари. Очевидно, описывая в "Мцыри" мцхетскую обитель, Лермонтов имел в виду и этот монастырь и как бы объединил в один два собора, потому что могильные надписи он мог видеть в одном, а "столбы обрушенных ворот" – в другом.
   Военно-Грузинская дорога кончалась. С последнего пригорка у Гартискарской заставы Лермонтов увидел Тифлис. После многих дней пути по дикому ущелью Дарьяла и садам долины Арагвы Лермонтову должно было казаться, что раскинувшийся меж склонами гор этот необычайный город с плоскими кровлями домов и остроконечными куполами церквей стоит на краю света. Тбилиси считался в то время большим городом. На самом деле он был совсем маленьким: население его едва превышало 30 тысяч. Эриванская площадь... – эта главная площадь города представляла собой в то время громадный пустырь, перерезанный оврагом. Здесь были расположены двухэтажное здание Главного штаба, дом полиции, ресторация Матасси и здание духовной семинарии.
   Посреди площади были сложены бревна для новых построек, на них по вечерам, располагались покурить и покалякать жившие в ближайших кварталах тифлисцы и русские офицеры и чиновники. Иногда приглашали зурну и устраивали танцы тут же, на площади. Молодежь танцевала, а все собравшиеся хлопали в ладоши в такт музыке. Город жил по-домашнему.
   А там, где сейчас обсаженная платанами, асфальтированная Сололакская улица, был другой овраг. Отсюда начинались в то время знаменитые сололакские сады, а по ночам за оврагом выли шакалы и волки.

   На тифлисских кровлях. Танец. Г. Гагарин.

   По ночам город не освещался. Исключение составляло здание полиции, около которого горел один фонарь. Два другие фонаря освещали дом главноуправляющего Грузией барона Розена. Русские офицеры много лет спустя вспоминали о том, как, возвращаясь по вечерам из гостей, не раз падали в овраги и буераки. Наверно, и Лермонтов падал.
   Мостовых в Тифлисе в то время не было. В сухие, жаркие дни стояла невообразимая пыль. А когда шли дожди, грязь была невылазная – пешком трудно было выбраться из дому. Экипажей в то время в Тифлисе было мало. Только восемь – девять грузинских аристократических семей имели собственные выезды. Остальные жители ездили на тряских дрожках. Садились на них боком или верхом. Когда дрожки начинало подбрасывать на ухабах, удержаться на них с непривычки было очень трудно. Но тифлисцы настолько к ним приспособились, что даже девушки ездили вчетвером и впятером на этих дрожках. Две садились на дрожки верхом, лицом друг к другу, а две другие, сидя у них на коленях, сплетали руки и, обнявшись, этаким букетом неслись по городу на дрожках, на которых и крепкий офицер мог усидеть с трудом. А сзади, на запятках, непременно помещался маленький мальчик – "бичо", – без которого девицам выходить на улицу считалось неприличным.
   Так девушки и ездили в гости друг к другу. У большинства из них только и было развлечений, что ходить в церковь и в баню, ездить в гости на дрожках, а по вечерам танцевать на крыше лезгинку. А каждый четверг, с утра, чуть ли не все женщины Тифлиса шли на гору к церкви святого Давида. Около этой церкви похоронен великий писатель Грибоедов.
   Грибоедов – русский посол в Персии – погиб в Тегеране в 1829 году. Его тело перевезли в Тифлис, и жена Грибоедова похоронила его у подножия монастыря святого Давида. С тех пор для каждого, кто любил русскую литературу, Давидовская гора стала местом поклонения.
   Лермонтов очень любил Грибоедова, и нельзя допустить, чтобы он не побывал на его могиле.
   Девушки и женщины белой вереницей поднимались на гору к источнику, который, как гласило поверье, приносил счастье влюбленным и утешал несчастных. Они шли по дорожкам в белых платьях.
   Совершив обряд, они располагались на горе для отдыха. И снизу, из города, гора казалась белой, как от снега.
   Но самой замечательной была восточная часть тогдашнего Тифлиса. Европейского города, собственно, еще и не было. Во времена Лермонтова город еще только начинал застраиваться европейскими домами. Дома строились на большом расстоянии друг от друга и разделялись садами.

   С рис. Г. Гагарина. Площадь на Майдане.

   Восточный город – Армянский базар и Майдан – начинался от Эриванской площади и состоял из целого лабиринта узеньких переулочков, застроенных маленькими лавочками. Переулочки были такие узкие, что в некоторых местах можно было коснуться руками обеих стен сразу, такие кривые, что можно было пройти по переулку и вернуться на то место, откуда ушел. Как будто нарочно строили такие кривые переулки. Тут чеканили серебро, чернили оружие, торговали хлебом и фруктами, варили плов из рису и тут же, под открытым небом, жарили шашлыки из баранины, ковали лошадей, стригли головы, тачали обувь, топили сало, разливали вино.
   На низких плоских кровлях играли дети, ругались между собой соседки. Говор, гомон, топот, стук молотов по наковальням, шум кузнечных мехов, крик ослов, острый запах дикого чесноку, аромат фруктов, чад от жаровень, терпкая прохлада винных погребков поражали и слух и обоняние. А глаза... глаза разбегались от неожиданности. Тут можно было увидеть пеструю, разноречивую толпу, услышать смешение языков: грузинского, армянского, азербайджанского, персидского, турецкого. Толпа говорит на всех языках, кричит, спорит, а двигаются все очень медленно; эта черта отличала в то время южные народы. Особенно на базаре медленно двигались, не торопились жить. Над городом висела жара.
   Дальше, где с горы уступами сбегают развалины старой стены, защищавшей Тифлис от нашествия персов, была Майданская площадь. Тут располагались караваны из дальних краев: из Персии и Турции. Здесь торговали зерном, солью, вином в бурдюках. Караваны верблюдов и лошадей, арбы, запряженные парой, двумя или тремя парами буйволов, – все это толпилось на Майданской площади. Погонщики били верблюдов по шее, чтобы заставить их лечь. Кричали погонщики, ревели животные. Тут же, собравшись в кружок, народ слушал ашуга. Конечно, Лермонтов не раз бродил здесь, ведь он далее нарисовал эту площадь.
   Площадь на Майдане нарисовал и художник Гагарин. Крепость на горе, которую вы здесь видите, – это Метехская крепость. Она прежде была резиденцией грузинских царей, до тех пор пока Грузия не присоединилась к России. Направо Караван-Сарай, большое двухэтажное торговое подворье: в нижнем этаже его были лавки, а наверху жили купцы. В Караван-Сарае целый день толкался торговый люд.
   На Майдане можно было встретить и грузина в черкеске с позументами, перепоясанного поясом с дорогим набором, и перса в маленьких зеленых туфлях и в халате, опоясанном шелковой шалью, и ремесленника-азербайджанца с походным мешком, в который укладывалось все его имущество, русских, армян, турок, черкесов, представителей самых разных народов.
   С наступлением темноты Караван-Сарай запирался, жизнь замирала на площадях и в переулках. Зато оживали крыши. На плоских кровлях начинались вечерние танцы. Танцевали девушки и женщины под звуки бубна.
   В Тифлисе можно было, не спускаясь на улицу, обойти целый квартал по плоским кровлям: закон тифлисского гостеприимства, одинаково свойственный и грузинам, и армянам, и азербайджанцам, позволял незнакомцу пройти по кровле чужого дома, и тот, кто попал на крышу, сразу становился гостем хозяина дома.
   За Майданской площадью и сейчас находятся знаменитые серные бани. Помните, как описал их Пушкин в "Путешествия в Арзрум"? Помните безносого банщика Гасана?
   И Лермонтов в письме к Раевскому писал с восторгом: "Что здесь истинное наслаждение, так это татарские бани!" Лучшими в те времена считались бани "архиерейские", доходы с которых поступали в пользу тифлисского архиерея.
   Когда затихал базар и умолкали звуки зурны и песен, Тифлис погружался в сон. Только изредка проскачут всадники, залают собаки или проскрипят порожние арбы. Потом затихало все. Луна наводила черноту теней на окрестные горы, на сонные башни, да Кура крутилась и буйно плескалась у скалистых берегов и мчала мутные воды под высоким мостом.
   Наверно, Лермонтов стоял по ночам на мосту, наблюдая, как утекает вода, как засыпает город, убаюканный шумом реки. Ведь он хорошо знал Тифлис и замечательно описал его в стихотворении "Свидание":

"Уж за горой дремучею
Погас вечерний луч,
Едва струей гремучею
Сверкает жаркий ключ;
Сады благоуханием
Наполнились живым,
Тифлис объят молчанием,
В ущельи мгла и дым.
........................
Внизу огни дозорные
Лишь на мосту горят,
И колокольни черные
Как сторожи стоят;
И поступью несмелою
Из бань со всех сторон
Выходят цепью белою
Четы грузинских жен;
Вот улицей пустынною
Бредут, едва скользя...
Но под чадрою длинною
Тебя узнать нельзя!.."

Цинандали

   Из Тифлиса Лермонтов уехал в Кахетию, к месту стоянки Нижегородского драгунского полка. Постоянная "квартира" полка была в местечке Караагач.
   Отсюда открывается вид на Алазанскую долину, на серебряные петли Алазани и на нежно-синий хребет, отделяющий Грузию от Дагестана. Селения, пирамидальные тополя, деревья грецких орехов, чинары, разбросанные по долине, кажутся отсюда черными точками, темными черточками – так широка долина, так величественна перспектива, разделяющая горы.

   Стоянка Нижегородского полка в Кахетии. Г. Гагарин.

   Природа Кахетии располагает к созерцательной жизни; глаз невозможно оторвать от долины, исчерченной линиями полей и виноградников, от гор, поминутно меняющих окраску, величественных и мягких. От восхода и до заката царят над миром эти живые горы.
   Здесь служил Лермонтов.
   Нижегородский драгунский полк с давних пор стоял в Караагаче.
   Среди его офицеров были люди, серьезно занимавшиеся науками, выписывавшие из России книги.
   Русских офицеров, служивших в Кахетии, сблизил с грузинским обществом Александр Герсеванович Чавчавадзе, который был офицером, а в одно время даже командиром полка.

   А. Г. Чавчавадзе.

   Но Чавчавадзе знаменит не тем, что он служил в Нижегородском полку, он один из самых замечательных грузинских поэтов.
   Когда Лермонтов был сослан в Нижегородский полк, Чавчавадзе давно уже не служил в нем. Он вышел в отставку еще в 1820-х годах. Но мы знаем, что офицеры по-прежнему ездили к Чавчавадзе в его имение Цинандали. Может быть, и Лермонтов бывал там? Одна из дочерей Чавчавадзе, Нина Александровна, была вдовой А. С. Грибоедова. Неужели Лермонтов не познакомился с ней? У нас нет об этом никаких сведений, по разве нельзя доказать это знакомство? По-моему, можно!
   Для того чтобы дать своим дочерям европейское образование, Чавчавадзе еще в начале 1820-х годов пригласил к ним в качестве воспитательницы Прасковыо Николаевну Ахвердову, умную и образованную женщину. Ахвердова прожила в семье Чавчавадзе около тридцати лет и по праву может считаться второй матерью Нины Александровны Грибоедовой. Но никто никогда не обращал внимания на то, что Ахвердова, урожденная Арсеньева, приходилась Лермонтову двоюродной теткой. А это дает некоторые основания считать, что Лермонтов мог бывать в имении Чавчавадзе.
   Но одного предположения недостаточно: мог бывать, но бывал он там или нет?
   Бывал! Можно привести доказательство. В одном из альбомов Лермонтова рукою Лермонтова написано: "Ахвердова на Кирочной". Это петербургский адрес Ахвердовой. Значит, когда Ахвердова уже в 1840 году ездила в Петербург, Лермонтов встречался с ней там. Значит, в 1837 году он был знаком с Ахвердовой и с семьей Чавчавадзе, да иначе и быть не могло, потому что Ахвердова еще до ссылки Лермонтова на Кавказ бывала в Петербурге и в Царском селе, где в то время служил Лермонтов.
   Но, может быть, в 1837 году Лермонтов и Чавчавадзе все-таки не встретились? Нет, встретились. Родственник Лермонтова Шан-Гирей рассказывает в своих воспоминаниях о разговоре с Лермонтовым по поводу "Демона" и упоминает о том, что Лермонтов, назвав жениха Тамары властителем Синодала, допустил неточность. "В Грузии нет Синодала, – пишет Шан-Гирей, – а есть Цинандалы, старинный замок в очаровательном месте в Кахетии, принадлежащий одной из древнейших фамилий Грузии, князей Чавчавадзе".

   Нина Александровна Грибоедова.

   Почему же Шан-Гирею пришло в голову сопоставлять имя Синодала с Цинандали? Значит, Шан-Гирей знал, что имя Синодала возникло у Лермонтова под впечатлением пребывания его в Цинандали.
   Значит, Лермонтов у Чавчавадзе бывал!
   Так вот, оказывается, где наблюдал он жизнь новой страны, откуда узнал феодальный княжеский быт, описанный им в "Демоне"!
   Увешанные дорогим оружием грузины, в чохах, сияющих позументами, встречались в доме Чавчавадзе с нижегородскими драгунами, щеголявшими в белых кителях и фуражках или в черкесках с газырями на груди. Здесь Лермонтов слышал, наверно, грузинские и персидские песни, которые исполняли приглашенные музыканты. Здесь, под звуки полковой музыки, в нескольких верстах от имения, в густых виноградных аллеях, устраивал Чавчавадзе обеды в честь приезжей грузинской знати. Здесь Лермонтов сам читал и слушал стихи хозяина и строки из бессмертной поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре", которые под звуки "тари" запевал кто-нибудь ид гостей. Здесь узнал он старинные обряды грузин, подымавших кулы, серебряные кувшины и чаши за здоровье гостей; здесь видел, как, запрокинув голову, грузин одним духом выпивал вино из турьего рога, оправленного в серебро.

   С рис. Г. Гагарина. Майко Орбелиани.

   Здесь Лермонтов вел беседы с Чавчавадзе и с Ниной Грибоедовой...
   Но почему же об этом не сохранилось сведений? Неужели в архиве поэта Чавчавадзе не осталось ни одной записки с именем Лермонтова, ни одного стихотворения его, пусть даже написанного чьей-нибудь неизвестной рукой?
   Таких документов нет. Архив Чавчавадзе сгорел. В 1854 году, когда уже самого Чавчавадзе не было в живых, а Нина Грибоедова гостила в Мингрелии у сестры, лезгины перешли через горы в Кахетию и напали на Цинандали. Когда об этом узнали военные власти, лезгины были уже далеко, а Цинандали пылало.
   В пожаре погиб весь архив Чавчавадзе, Ахвердовой и Нины Грибоедовой. Если бы архив был цел, мы давно бы знали о том, что Лермонтов был знаком с Чавчавадзе.

Смотр полкам

   Один день из жизни Лермонтова на Кавказе мы знаем точно. 10 октября 1837 года в честь приезда Николая I в Тифлис был смотр полкам, принимавшим участие в летней экспедиции. Царь принимал смотр на Мадатовской площади, которую иначе называли "Кабахи".
   На смотр вывели четыре эскадрона Нижегородского драгунского полка, в котором служил Лермонтов. Значит, Лермонтов был на смотру. А по воспоминаниям современников мы можем установить, что он в этот день видел.
   С раннего утра полки были выстроены на площади. Толпы народа окружили ее плотной стеной. На балконах, выходивших на площадь, собрались родовитые фамилии Тифлиса. На одном из балконов расположилось семейство главноуправляющего Грузией – барона Розена.
   Еще до приезда в Тифлис царь узнал о злоупотреблениях командира Эриванского полка князя Дадиани, зятя барона Розена. Николаю донесли, что зять наместника не раз использовал солдат на свои работы.
   Развод назначен был от полка, которым командовал князь Дадиани. Царь вышел на площадь, окруженный свитой. Загрохотали барабаны, музыка загремела. Царь махнул рукой – водворилась тишина, и он громко приказал снять с Дадиани флигель-адъютантские аксельбанты. Комендант стал снимать их, но царю показалось это слишком долгим, и он закричал: "Сорвать!"
   "Розен!" – громко позвал царь, но многие на площади услышали слово "розог". Толпа ахнула и отшатнулась.
   Сын главноуправляющего молодой Розен подошел к Николаю и принял из его рук сорванные с Дадиани аксельбанты. А старик Розен поцеловал руку царю за проявление "монаршей милости" к зятю и сыну. Жена Дадиани и ее мать в обмороке лежали на балконе. Обесчещенного князя в тот же день на фельдъегерской тройке повезли в Россию, в Бобруйскую крепость.
   Начался парад. Царь остался доволен выправкой полков и особенно эскадронами нижегородцев. Это косвенно отразилось и на судьбе Лермонтова. Видя, что царь в духе, Бенкендорф напомнил ему о хлопотах Арсеньевой и о заступничестве поэта Жуковского, говорившего о надеждах, связанных с Лермонтовым в литературе.
   11 октября 1837 года последовал "высочайший" приказ по кавалерии о переводе прапорщика Лермонтова в Гродненский гусарский полк.
   Гродненский полк стоял в военных поселениях близ Новгорода.

Майко

   Получив разрешение вернуться в Россию, Лермонтов не торопился. "Если бы не бабушка, – писал он тогда Раевскому, – то я, по совести сказать, охотно остался бы здесь, потому что вряд ли Поселение веселее Грузии".
   Задержавшись в Тифлисе, Лермонтов продолжал бывать у Чавчавадзе.
   Но откуда мы это знаем?
   А вот откуда: недавно, пересматривая рукописи Лермонтова, я увидел, что на обороте листка со стихотворением "Спеша на север издалека" рукою Лермонтова написано: "Майко. Мая".
   Майко и Мая – женские имена. Но чьи? Майко – распространенное в Грузии ласкательное имя Марии, Мая – другое женское имя.
   После долгих поисков я пришел к заключению, что Майко – это Мария Косроевна Орбелиани, прославленная красавица 1830–1840-х годов.
   Почему же я думаю, что это именно она? А в этом меня убеждает то, что имена эти записаны вместе. Мая – имя другой красавицы – Маи Орбелиани.
   Уже в 1882 году, через сорок лет после смерти Лермонтова, грузинский поэт Григорий Орбелиани в письме к своей приятельнице по поводу смерти одной женщины писал, что она была так же красива, как дочери Александра Чавчавадзе и как Майко и Мая Орбелиани.
   Но ведь Орбелиани были в близком родстве с Чавчавадзе, а все родственники Чавчавадзе часто бывали в его доме. Офицер Торнау пишет в своих воспоминаниях, что уже с утра в гостиной Чавчавадзе начинали собираться родственники и родственницы, а за обед к столу садилось не меньше двадцати нежданных гостей.
   По, может быть, Чавчавадзе не были в то время в Тифлисе? Нет, были. Мы это знаем потому, что на четвертый день пребывания царя в Тифлисе грузинское дворянство давало бал, а на этом балу были и Нина Грибоедова и Майко Орбелиани. Значит, Чавчавадзе были в Тифлисе одновременно с Лермонтовым.
   Встреча его с красавицами Орбелиани только лишний раз подтверждает это. Значит, эти, записанные Лермонтовым имена доказывают, что я прав: Лермонтов был действительно знаком с Чавчавадзе. В его гостиной Лермонтов записал имена Маи и Майко на обороте стихотворения, которое, может быть, даже прочитал там в тот вечер перед отъездом. А если так, то, наверное, Лермонтов познакомился и с другими поэтами Грузии: с Григорием Орбелиани и с Николози Бараташвили.
   Эти люди составляли круг тогдашней интеллигенции Тифлиса, все они встречались друг с другом, и, если в Тифлис попадал новый человек, да еще поэт, такой, как Лермонтов, он должен был вскоре перезнакомиться со всем обществом. Поэтому можно предположить, что Лермонтов встречался в Тифлисе и с Вольховским. Вольховский был лицейским товарищем Пушкина. За участие в заговоре декабристов он был удален на Кавказ. До приезда царя в Тифлис Вольховский, "старинный приятель" Чавчавадзе, был там начальником Главного штаба.
   Лермонтов не мог написать имена всех этих людей сосланному Раевскому. Он упоминал только: "хороших ребят здесь много, особенно в Тифлисе есть люди очень порядочные".
   Теперь мы знаем, кого он имел в виду.
   Но что же дали Лермонтову эти знакомства? Как отразились они на его творческой биографии?
   Надо попытаться установить сперва, как отразились грузинские впечатления в творчестве Лермонтова, и тогда ответ придет сам собой.

Жених Тамары

   Над "Демоном" Лермонтов работал больше десяти лег. Он начал писать его еще в то время, когда учился в московском университетском пансионе. Ему было тогда четырнадцать лет.
   Он задумал тогда поэму о любви демона и ангела к земной девушке – монахине. Мысль написать эту поэму пришла под влиянием чтения английских и французских поэтов: Байрона, Томаса Мура, Альфреда де Виньи и Ламартина.
   В поисках времени и места действия демон долго блуждал у Лермонтова, но разным эпохам и странам: сперва действие происходило вне времени и пространства – просто нигде. Потом Лермонтов собрался перенести его в библейские времена, в Палестину. Потом перенес в Испанию. Но вся Испания заключалась в испанской лютне и в лимонных рощах, про которые упомянул Лермонтов. Поэма долго не имела почвы.
   Только после того, как Лермонтов побывал в Грузии, он нашел, наконец, обстановку для своей поэмы. Горы Кавказа, Казбек, который кажется пролетающему над ним демону "гранью алмаза", Дарьяльское ущелье, Кайшаурская долина – все это связало поэму с жизнью.
   Безликая монахиня превратилась в красавицу Тамару, настоящую, живую грузинку – дочь князя Гудала. В поэме появились картины грузинского быта и природы.
   Белинский, прочитав новую редакцию поэмы, писал приятелю: "Демон" сделался фактом моей жизни. Я твержу его себе, твержу другим, в нем для меня миры истины, чувств, красот".
   Изменился сюжет поэмы. В поэме появился Синодал – жених Тамары, соперник демона. Это подсказала Лермонтову народная легенда о любви горного духа Гуда к красавице-грузинке.
   Давным-давно, так начинается эта легенда, на берегу Арагвы, на дне глубокого ущелья, образуемого отвесными горами при спуске с Гуд-горы в Чертову долину, в бедной сакле убогого аула, росла как молодая чинара, красавица Нино. Когда она поднималась на дорогу, купцы останавливали караваны, чтобы полюбоваться красотой девушки.
   С самого дня рождения Нино ее полюбил древний Гуд – дух окрестных гор. Хотела ли Нино подняться на гору – тропинка незаметно выравнивалась под ее ножкой и камни покорно складывались в пологую лестницу. Искала ли она цветы – Гуд хранил для нее лучшие цветы в расщелинах камней. Ни один из пяти баранов, принадлежавших отцу Нино, не падал с кручи и не стал добычей злых волков.
   Нино была царицей всего пространства, где властвовал древний Гуд.
   Увешанные дорогим оружием грузины, в чохах, сияющих позументами, встречались в доме Чавчавадзе с нижегородскими драгунами, щеголявшими в белых кителях и фуражках или в черкесках с газырями на груди. Здесь Лермонтов слышал, наверно, грузинские и персидские песни, которые исполняли приглашенные музыканты. Здесь, под звуки полковой музыки, в нескольких верстах от имения, в густых виноградных аллеях, устраивал Чавчавадзе обеды в честь приезжей грузинской знати. Здесь Лермонтов сам читал и слушал стихи хозяина и строки из бессмертной поэмы Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре", которые под звуки "тари" запевал кто-нибудь ид гостей. Здесь узнал он старинные обряды грузин, подымавших кулы, серебряные кувшины и чаши за здоровье гостей; здесь видел, как, запрокинув голову, грузин одним духом выпивал вино из турьего рога, оправленного в серебро.

   Развалины на берегу Арагвы в Грузии. С рисунка Лермонтова.

   Когда Арагва в пятнадцатый раз со дня рождения девушки превратилась из ручья в бешеный мутный поток, любовь Гуда разгорелась так сильно, что он стал мечтать о том, как сделаться смертным человеком. Но девушка полюбила Сосико, сына старого Дохтуро, сакля которого была рядом с саклей ее отца. Сосико во всем ауле славился силой и ловкостью.
   Старый Гуд заводил Сосико в горные трущобы, когда тот гонялся с ружьем за быстроногой арчви (газелью), застилал пропасти густым туманом и осыпал юношу метелью.
   Наконец, ревнивый дух засыпал сакли влюбленных снежной лавиной.
   В "Герое нашего времени", в повести "Бела", Лермонтов пишет: "Итак мы спускались с Гуд-горы в Чертову долину... Вот романтическое название! Вы уже видите гнездо злого духа между неприступными утесами..." Значит, Лермонтов знал легенду о любви Гуда.
   Замысел поэмы о демоне, которую Лермонтов задумал еще в ранней юности под влиянием западной литературы, подходил к новой обстановке. Народные легенды и новые впечатления обогатили прежний замысел Лермонтова и помогли ему найти новые образы.
   Но, может быть, Лермонтов слышал и другие легенды?

Прикованный дух

   В одном месте поэмы "Демон" Лермонтов, описывая плачущую Тамару, говорит:

"...ее тяжелое рыданье
Тревожит путника вниманье
И мыслит он: "то горный дух
Прикованный в пещере стонет",
И, чуткий напрягая слух,
Коня измученного гонит".

   Горный дух, прикованный в пещере к скале, – это богатырь Амирани, о котором на Кавказе у грузин, осетин, шапсугов существует множество легенд. Легенды эти рассказываются по-разному: в одних говорится о том, что Амирани – дух добра, который подобно Прометею прикован к скале за то, что принес людям с небес огонь и боролся за справедливость на земле; другие легенды гласят, что Амирани – злой дух, истребивший многих людей, – вызвал на борьбу самого бога, наказан за дерзость и должен томиться в цепях до дня светопреставления.
   В одной из этих легенд, записанной еще в середине прошлого века, рассказывается о молодом пастухе, который, вскарабкавшись за козами на неприступные скалы, услышал необыкновенный звук: не то стон раненого зверя, не то гром. Сделав несколько шагов, пастух увидел и пещере богатыря, прикованного к скале толстой цепью. Сладким голосом богатырь стал умолять пастуха помочь разорвать его узы и освободиться из плена, в котором он томится уже много веков.
   Неподалеку от Амирани лежал его меч, но он не в силах был до него дотянуться. Он попросил пастуха вернуться в деревню за толстой цепью, чтобы притянуть к себе тяжелый меч, который никто не в силах поднять, но пастух должен обещать при этом, что до возвращения не произнесет ни слова, иначе Амирани погибнет.
   Пастух исполнил желание богатыря, но на обратном пути к пещере вступил в разговор с охотниками, которые выследили его, думая, что он отыскал клад. Со страшным грохотом скала с пещерой проваливается в бездну.
   В одних легендах говорится, что пещера эта была около Казбека, в других – она на перевале над Кайшаурской долиной или на Эльбрусе.
   Путешествуя по Кавказу, Лермонтов слышал грузинскую или осетинскую легенду об Амирани и воспользовался ею в работе над "Демоном".

Могила на Казбеке

   Среди жителей деревни Гвелети, расположенной у подножья Казбека, существует поверье, что на Бешлам-Корте (Казбеке) живет горный дух Мягкинен, не допускающий смертных к священной горе. Этого духа никто не видел, но многие слышали петушиный крик, которым он пугает людей, дерзающих приблизиться к волшебному кругу, начертанному вокруг Бешлама, и за который никому не дозволено перешагнуть. Всякого охотника, посягнувшего на его дикие стада, дух сталкивает в пропасть и, разгневанный, засыпает обвалами Дарьяльское ущелье.
   Другое поверье запрещает всходить на Казбек, потому что поднимется вихрь, буря, пойдет снег – и человек пропал.
   Третье предание гласит, что на Казбеке есть монастырь, до которого никто не может добраться. Того, кто отважится на этот подвиг, одолевает сон, во время которого он незаметно для себя скатывается в пропасть. Окрестные жители рассказывают легенду об этом заоблачном монастыре.
   Во время всемирного потопа господь остановил ковчег благочестивых супругов на Казбеке и повелел им питаться священным льдом. От этой пищи родилось у стариков семеро сыновей, белых, как снег Бешлама. После много было еще детей у стариков; потомки их разбрелись по земле, но семеро первенцев, чистых и непорочных, поселились под вечными льдами Казбека. Каждый день с восходом солнца они находили у себя в золотых сосудах роскошные яства.
   Проходили века, но юноши не старились. Бог запретил им пускать в обитель грешных людей, и при исполнении божьего веления им было предназначено в удел бессмертие. Но однажды в келью младшего из братьев-монахов под видом охотника, скрывающегося от преследования, проникла красавица из деревни Гвелети.
   Едва наступила ночь, как Казбек подернулся тучами, засверкали молнии, раздались удары грома – земля затрещала и пошатнулась в своем основании. Никогда с сотворения мира не было такой бури. Когда она утихла, монастырь был пуст, а на небе явилось новое созвездие семи братьев.
   Много легенд о неприступном Казбеке рассказывают окрестные жители-мохевцы.
   Народные предания о неприступном Бешлам-Корте и его заоблачной обители и побудили Лермонтова избрать вершину Казбека местом погребения Тамары:

"Едва на жесткую постель
Тамару с пеньем опустили,
Вдруг тучи гору обложили
И разыгралася метель;
И громче хищного шакала
Она завыла в небесах
И белым прахом заметала
Недавно вверенный ей прах".

   Отголоски этих же легенд о заоблачном монастыре слышатся и в заключительных строфах "Демона":

"Все дико; нет нигде следов
Минувших лет: рука веков
Прилежно долго их сметала,
И не напомнит ничего
О славном имени Гудала,
О милой дочери его!
Но церковь, на крутой вершине,
Где взяты кости их землей,
Хранима властию святой,
Видна меж туч еще поныне.
................................
И там метель дозором ходит,
Сдувая пыль со стен седых,
То песню долгую заводит,
То окликает часовых;
.................................
Но над семьей могильных плит
Давно никто уж не грустит.
Скала угрюмого Казбека
Добычу жадно сторожит,
И вечный ропот человека
Их вечный сон не возмутит".

Единоборство с барсом

   По дороге в Тифлис Лермонтов встретил во Мцхете одинокого монаха, старого монастырского служку, "бэри" – по-грузински. Это был сторож из упраздненного близлежащего монастыря.
   Лермонтов разговорился с ним и узнал, что родом он горец, взятый в детстве в плен генералом Ермоловым. Генерал вез его с собой, но мальчик заболел, и Ермолов оставил его монастырской братии. Тут он и вырос, долго не мог свыкнуться с монастырем и пытался бежать. Его вернули. Он заболел и едва не умер. Излечившись, он навсегда остался в монастыре и привязался к старику-монаху.
   По словам родственников Лермонтова, этот рассказ и лег в основу поэмы "Мцыри".
   А на создание одного из лучших мест в поэме Лермонтова вдохновила старинная хевсурская песня о тигре и юноше, одно из самых любимых в Грузии произведений народной поэзии:

"Молвил юноша удалый:
"Стадо туров я следил,
По тропам, обвившим скалы,
День и ночь с ружьем ходил.
.............................
Тигр напал на бездорожье
Черной ночью на меня.
Взор страшнее гнева божья,
Полон желтого огня!"
Тигр и юноша сцепились
Средь полночной темноты,
Камни в пропасть покатились,
Обломалися кусты.
Щит свой юноша отбросил,
Щит в бою не помогал.
Был стремителен и грозен
Тигр горячий – житель скал.
Он на юноше кольчугу
Разодрал от самых плеч.
Вспомнил юноша о друге –
В руки взял свой франкский меч.
Взял обеими руками,
Тигру челюсть разрубил.
Тигр, вцепясь в скалу когтями,
Кровью крутизну облил".

   Тему этой древней песни мы находим в гениальной поэме Шота Руставели "Витязь в тигровой шкуре" в том месте, где Тариэл рассказывает Автандилу, как он убил льва и тигрицу:

"Меч отбросивши, тигрицу я в объятья
заключил:
Целовать ее хотел я в честь светила из
светил.
Лютый нрав острокогтистой эту нежность
отвратил;
Я убил ее во гневе, что сдержать не стало
сил".

   Борьба храбрых, жажда победы и подвига, которая выражена в народной хевсурской песне, вдохновила Лермонтова на создание сцены поединка Мцыри с барсом:

"И мы, сплетясь, как пара змей,
Обнявшись крепче двух друзей,
Упали радом – и во мгле
Бой продолжался на земле.
................................
Но враг мой стал изнемогать,
Метаться, медленней дышать,
Сдавил меня в последний раз...
Зрачки его недвижных глаз
Блеснули грозно – и потом
Закрылись тихо вечным сном..."

   В другой строфе поэмы Мцыри рассказывает о том, как он лежал на краю бездны, "где выл, крутясь, сердитый вал":

"Туда вели ступени скал,
Но лишь злой дух по ним шагал,
Когда поверженный с небес
В подземной пропасти исчез".

   В этих стихах о злом духе, провалившемся в подземную бездну, снова слышны отголоски мифа об Амирани.
   Круг тем и образов Лермонтова обогащался от соприкосновения с народной поэзией. Лермонтов не подражал народным песням, но, вдохновленный ими, создал такие замечательные произведения, как "Песня про купца Калашникова", "Казачья колыбельная песня", горская легенда "Беглец", стихотворения "Дары Терека", "Тамара", поэмы "Демон" и "Мцыри".
   Глубокое понимание духа русских народных песен помогло Лермонтову постигнуть красоту грузинской народной поэзии.

"Ученый татар. Али"

   Никто не знал, что великий поэт Лермонтов протянул руку великому азербайджанцу и одним из первых положил начало дружбе и связи двух народов.
   Но откуда нам это известно? А вот прочтите запись Лермонтова, которую до сих пор никто не мог разгадать.
   "Я в Тифлисе у Петр. Г., – ученый татар. Али и Ахмет; – иду за груз, в бани; она делает знак; но мы не входим, ибо суббота: Выходя, она опять делает знак; я рисовал углем на стене для забавы татар, и делаю ей черту на спине; следую за ней... она велит... вынести труп. Я выношу и бросаю в Куру. Мне делается дурно. Меня нашли и отнесли на гауптвахту: я забыл ее дом наверное. Мы решаемся отыскать; я снял с мертвого кинжал для доказательства. Несем его к Геургу. Он говорит, что делал его русскому офицеру... Узнают от денщика, что этот офицер долго ходил по соседству к одной старухе с дочерью; но дочь вышла замуж; а через неделю он пропал. Наконец, узнаем, за кого эта дочь вышла замуж, находим дом, но ее не видать: Ахмет бродит кругом и узнает, что муж приехал и кто-то ему сказал, что видели как из окошка вылез человек намедни, и что муж допрашивал и вся семья. – Раз мы идем по караван-сераю (ночью) – видим идет мужчина с этой женой; они остановились и посмотрели на нас. Мы прошли и видим, она показала на меня пальцем, а он кивнул головой; После ночью (двое) один на меня напали на мосту, схватили меня, и как зовут: Я сказал: Он: "я муж такой-то" и хотел меня сбросить, но я его предупредил и сбросил. –"
   В этом отрывке ясно сказано:

   Улица и Тифлисе. Луиджи Премацци.

   "Я в Тифлисе". Неужели Лермонтов действительно выносил из бани труп неизвестного человека да еще сбросил в Куру и другого? Вряд ли!
   Скорее это запись плана какой-то повести и рассказывает о себе не Лермонтов, а его герой.
   Какую же повесть задумал Лермонтов? Офицер попадает в новую обстановку, не понимает обычаев страны и случайно становится соглядатаем чужой тайны. Его хотят утопить, но в борьбе он сам сталкивает в воду своего противника. Это сюжет "Тамани". Ведь действующие лица находятся там в таких же отношениях.
   Сохранились свидетельства современников о том, что в городке Тамани с Лермонтовым в действительности произошел подобный случай. Значит, в Тифлисе такого случая быть не могло. Ведь не два же раза подряд Лермонтова хотели утопить?
   Все это подтверждает, что отрывок "Я в Тифлисе у Петр. Г." – план повести.
   В Тамани Лермонтов был раньше, в Тифлисе – потом. И совершенно понятно, что действительный случай в Тамани начал в Тифлисе обрастать подробностями и превратился в замысел повести.
   Но почему же Лермонтов перенес действие обратно, в Тамань?
   А перенес потому, что в обстановке глухого городка случай с офицером, странствующим "с подорожной по казенной надобности", становился обыкновенным эпизодом кавказской войны.
   Но, может быть, мне это кажется и запись: "Я в Тифлисе у Петр. Г."– все-таки говорит о действительном приключении в Грузии?
   Что это не так, доказывают списки Лермонтова в рукописи. В одном месте у Лермонтова написано: "Ночью двое напали на меня на мосту" – потом он зачеркнул "двое" и написал "один". Значит, когда он писал, то еще не знал точно, сколько должно быть нападающих. Записывая наскоро сюжет, он второпях обдумывал все это во время писания.
   А в другом месте он начал: "Я за" – и тут нее поверх написанных букв написал фразу: "меня нашли и отнесли на гауптвахту". Следующую фразу он начал опять: "Я за" – "Я забыл ее дом наверное". Стало быть, про гауптвахту он раньше не думал. И эта важная деталь пришла ему в голову во время писания.
   Вот такой системой расшифровки описок, ошибок и поправок мы можем восстановить ход его мыслей. Забеги вперед показывают, что, пока рука писала, у Лермонтова возникали новые подробности.
   Но если это повесть, то чьи же имена обозначены вначале? Кто это Петр. Г., ученый татар. Али, Ахмет, Геург, который делал кинжал убитому офицеру? Нет сомнения в том, что все это реальные люди, которых Лермонтов собирался описать в своей повести. Геург – действительно тифлисский оружейный мастер. В черновике стихотворения "Поэт" Лермонтов снова упоминает его имя:

"В серебряных ножнах блистает мой кинжал
Геурга старого изделье".

   В Тифлисе Лермонтов встречался не только с грузинами, его интерес к стране не ограничился знакомством с Чавчавадзе.
   Кто же такой "ученый татар. Али"?
   Лермонтов начал брать уроки азербайджанского языка. Значит, он встречался с жившими в Тифлисе азербайджанцами (их называли тогда татарами).

   Мирза Фатали Ахундов.

   Мы знаем, что по возвращении из ссылки Лермонтов написал сказку "Ашик-Кериб". Сюжет ее совпадает с народной азербайджанской сказкой. Правда, кроме имени Ашик-Кериба, имена у Лермонтова совеем другие, но теперь, после того как обнаружен лермонтовский автограф, не остается сомнений в том, что он обработал народную сказку про Ашик-Кериба.
   В сказке Лермонтова соперника Ашик-Кериба зовут Куршуд-беком. А в одном месте Лермонтов ошибся и написал вместо имени Куршуд-бека – Шах-Валат. А в народной сказке соперника зовут Шах-Велед.
   Но почему же Лермонтов назвал свою сказку "турецкой"? Значит, человек, который рассказывал ее, знал, что сказка об Ашик-Керибе, или Ашуге Гарибе, существует и в турецкой литературе. Значит, этот человек хорошо знал восточную литературу и языки.
   Так у кого же Лермонтов брал уроки азербайджанского языка? Кто рассказывал ему азербайджанскую народную сказку? Ведь для того, чтобы давать Лермонтову уроки, этот человек должен был хорошо знать, кроме азербайджанского языка, и русский. Значит, это был очень образованный человек. Образованных азербайджанцев в то время в Тифлисе было немного. Мы знаем, что Лермонтов встречался с ученым азербайджанцем Али.
   Образованных азербайджанцев, которых бы звали Али, было в Тифлисе еще меньше.
   Может быть, даже один: Мирза Фатали Ахундов, или, как его называли в то время, Мирза Фетх-Али Ахундов.
   Фатали Ахундов, замечательный азербайджанский поэт, служил в то время в Тифлисе в должности переводчика с восточных языков при канцелярии главноуправляющего Грузией барона Розена. Он числился на военной службе и, значит, в 1837 году состоял с Лермонтовым в одном гарнизоне.
   Первые стихи, которые сделали его имя известным за пределами Кавказа, Ахундов написал в феврале 1837 года. Это была элегия на смерть Пушкина.
   По этим стихам видно, что уже в 1837 году Ахундов хорошо знал не только Пушкина, но и всю русскую поэзию. Ахундов поразительно определил великое значение Пушкина:
   "Ломоносов красотами гения украсил обитель поэзии – мечта Пушкина водворилась в ней. Державин завоевал державу поэзии, но властелином ее Пушкин был избран свыше. Карамзин наполнил чашу вином знания – Пушкин выпил вино этой полной чаши...
   ...Россия в скорби и воздыхании восклицает по нем: убитый злодейской рукой разбойника мира!"
   Этот перевод сделал писатель-декабрист Бестужев-Марлинский. Он был дружен с Ахундовым. В 1837 году Бестужев жил в Тифлисе и брал у него уроки азербайджанского и персидского языков.

   Александр Иванович Одоевский.

   Можно ли допустить, что Лермонтов, сосланный в Грузию за стихотворение на смерть Пушкина, в городе, где чуть ли не все жители знали друг друга, мог не встретиться, не познакомиться с азербайджанским поэтом, тоже написавшим замечательные стихи на смерть Пушкина?
   Знакомство состоялось.
   А доказательством этому служит запись Лермонтова: "Ученый татар. Али".
   К тому времени, когда Лермонтов приехал в Тифлис, Бестужева уже не было в живых: 7 июня 1837 года он был зарублен в сражении.
   В Грузии Лермонтов встретился с другим декабристом – поэтом Александром Ивановичем Одоевским – и подружился с ним. Они служили в Нижегородском драгунском полку в одно время:

"Я знал его... мы странствовали с ним
В горах востока... и тоску изгнанья
Делили дружно..."

   Этими строками через два года Лермонтов начал большое стихотворение "Памяти А. И. Одоевского".
   Наверно, друг Лермонтова – декабрист Одоевский – и познакомил его с Фатали Ахундовым – другом декабриста Бестужева.

Убитые замыслы

   Через много лет после гибели Лермонтова поэтесса Растопчина писала: "По мере того, как он оканчивал, пересмотрев и исправив тетрадку своих стихотворений, он отсылал ее к своим друзьям в Петербург; эти отправки причиной того, что мы должны оплакивать утрату нескольких из лучших его произведений. Курьеры, отправляемые из Тифлиса, бывают часто атакуемы чеченцами или кабардинцами, подвергаются опасности попасть в горные потоки или пропасти, через которые они переправляются на досках или переходят вброд, где иногда, чтобы спасти себя, они бросают доверенные им пакеты, и таким образом пропали две–три тетради Лермонтова".
   Вот почему почти не сохранилось стихотворений Лермонтова, написанных в Грузии. Мы даже себе и представить не можем, какие стихи набрасывал он в дорожную книжку под первым впечатлением своих путешествий по Кавказу.
   Из всего того, что Лермонтов написал в 1837 году на Кавказе, мы знаем только "Песню про купца Калашникова" и несколько стихотворений.
   Все другие произведения, замыслы которых возникли в Грузии, или те, в которых отразились грузинские впечатления, написаны уже в Петербурге, в 1838–1839 годах.
   А сколько он написал стихов за месяцы ссылки? Две или три тетради, о которых пишет Растопчина или больше? Помните, как начинается "Герой нашего времени"? "Я ехал на перекладных из Тифлиса. Вся поклажа моей тележки состояла из одного небольшого чемодана, который до половины был набит путевыми записками о Грузии. Большая часть из них, к счастию для вас, потеряна, а чемодан, с остальными вещами, к счастию для меня, остался цел". Может быть, чемодан этот существовал в действительности и, к несчастью для нас, пропал. Но погибли не только эти тетради. Погибло неизмеримо большее.
   После смерти Лермонтова Белинский писал: "Он сам говорил нам, что замыслил написать романтическую трилогию, три романа из трех эпох жизни русского общества (века Екатерины II, Александра I и настоящего времени), имеющие между собой связь и некоторое единство..."
   По дороге к месту поединка с Мартыновым, за несколько минут до смерти, Лермонтов рассказывал офицеру Глебову о том, что у него уже готов план двух романов: "одного из времен смертельного боя двух великих наций, с завязкою в Петербурге, действиями в сердце России и под Парижем и развязкою в Вене, и другого – из кавказской жизни, с Тифлисом при Ермолове, его диктатурой и кровавым усмирением Кавказа, Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране".
   План этих двух романов и есть план второй и третьей частей трилогии, о которой писал Белинский, – романов из времен царствования Александра I и Николая I ("настоящего времени").
   Нет сомнения, что один только из трех романов, если бы Лермонтов успел написать его, во многом предвосхитил бы эпопею Льва Толстого "Война и мир". Если бы Лермонтов осуществил свой замысел, то обогатил бы русскую литературу замечательным произведением.
   Замысел романа о кавказской войне, "с Персидской войной и катастрофой, среди которой погиб Грибоедов в Тегеране", мог возникнуть у Лермонтова только в результате пребывания в Грузии в 1837 году, под впечатлением разговоров с вдовой Грибоедова и с Чавчавадзе. Ведь книг, из которых Лермонтов мог почерпнуть сведения о гибели Грибоедова, в то время не было. Лермонтов мог узнать подробности его убийства только со слов близких людей.
   В романе Лермонтова о кавказской войне должны были слиться воедино его интересы к исторической теме, к кавказской войне и к самым важным темам современности.
   Но обо всем этом мы можем только гадать. Эти произведения были убиты через несколько минут после разговора с Глебовым.

Мини-антология стихотворений о Лермонтове: leninka_ru — LiveJournal

В поддержку всероссийской библиотечной акции #ЛермонтовЖив

Георгий Иванов

Мелодия становится цветком,
Он распускается и осыпается,
Он делается ветром и песком,
Летящим на огонь весенним мотыльком,
Ветвями ивы в воду опускается...

Проходит тысяча мгновенных лет,
И перевоплощается мелодия
В тяжёлый взгляд, в сиянье эполет,
В рейтузы, в ментик, в «Ваше благородие»
В корнета гвардии — о, почему бы нет?..

Туман... Тамань... Пустыня внемлет Богу.
— Как далеко до завтрашнего дня!..

И Лермонтов один выходит на дорогу,
Серебряными шпорами звеня.

Евгений Баратынский. Память поэту

Когда твой голос, о поэт,
Смерть в высших звуках остановит,
Когда тебя во цвете лет
Нетерпеливый рок уловит, —

Кого закат могучих дней
Во глубине сердечной тронет?
Кто в отзыв гибели твоей
Стеснённой грудию восстонет,

И тихий гроб твой посетит,
И, над умолкшей Аонидой
Рыдая, пепел твой почтит
Нелицемерной панихидой?

Никто! — но сложится певцу
Канон намеднишним Зоилом,
Уже кадящим мертвецу,
Чтобы живых задеть кадилом.

Велимир Хлебников‬

На родине красивой смерти — Машуке,
Где дула войскового дым
Обвил холстом пророческие очи,
Большие и прекрасные глаза,
И белый лоб широкой кости, —
Певца прекрасные глаза,
Чело прекрасной кости
К себе на небо взяло небо,
И умер навсегда
Железный стих, облитый горечью и злостью.
Орлы и ныне помнят
Сражение двух желез,
Как небо рокотало
И вспыхивал огонь.
Пушек облаков тяжёлый выстрел
В горах далече покатился
И отдал честь любимцу чести,
Сыну земли с глазами неба.
И молния синею веткой огня
Блеснула по небу
И кинула в гроб травяной
Как почести неба.
И загрохотал в честь смерти выстрел тучи
Тяжёлых гор.
Глаза убитого певца
И до сих пор живут не умирая
В туманах гор.
И тучи крикнули: «Остановитесь,
Что делаете, убийцы?» — тяжёлый голос прокатился.
И до сих пор им молятся,
Глазам,
Во время бури.
И были вспышки гроз
Прекрасны, как убитого глаза.
И луч тройного бога смерти
По зеркалу судьбы
Блеснул — по Ленскому и Пушкину, и брату в небесах.
Певец железа — он умер от железа.
Завяли цветы пророческой души.
И дула дым священником
Пропел напутственное слово,
А небо облачные почести
Воздало мёртвому певцу.
И доныне во время бури
Горец говорит:
«То Лермонтова глаза».
Стоусто небо застонало,
Воздавши воинские почести,
И в небесах зажглись, как очи,
Большие серые глаза.
И до сих пор живут средь облаков,
И до сих пор им молятся олени,
Писателю России с туманными глазами,
Когда полёт орла напишет над утёсом
Большие медленные брови.
С тех пор то небо серое —
Как тёмные глаза.
<Октябрь 1921>

Михаил ‪Кузмин‬. Лермонтову

С одной мечтой в упрямом взоре,
На Божьем свете не жилец,
Ты сам — и Демон, и Печорин,
И беглый, горестный чернец.
Ты с малых лет стоял у двери,
Твердя: «Нет, нет, я ухожу», —
Стремясь и к первобытной вере,
И к романтичному ножу.
К земле и людям равнодушен,
Привязан к выбранной судьбе,
Одной тоске своей послушен,
Ты миру чужд, и мир — тебе.
Ты страсть мечтал необычайной,
Но ах, как прост о ней рассказ!
Пленился ты Кавказа тайной, —
Могилой стал тебе Кавказ.
И Божьи радости мелькнули,
Как сон, как снежная метель...
Ты выбираешь — что? две пули
Да пошловатую дуэль.
Поклонник демонского жара,
Ты детский вызов слал Творцу
Россия, милая Тамара,
Не верь печальному певцу.

В лазури бледной он узнает,
Что был лишь начат долгий путь.
Ведь часто и дитя кусает
Кормящую его же грудь.

Игорь Северянин. Лермонтов‬

Над Грузией витает скорбный дух —
Невозмутимых гор мятежный Демон,
Чей лик прекрасен, чья душа — поэма,
Чьё имя очаровывает слух.
В крылатости он, как в ущелье, глух
К людским скорбям, на них взирая немо.
Прикрыв глаза крылом, как из-под шлема,
Он в девушках прочувствует старух.
Он в свадьбе видит похороны. В свете
Находит тьму. Резвящиеся дети
Убийцами мерещатся ему.

Постигший ужас предопределенья,
Цветущее он проклинает тленье,
Не разрешив безумствовать уму.
1926

Борис Слуцкий. Слава Лермонтова

Дамоклов меч
разрубит узел Гордиев,
расклюет Прометея вороньё,
а мы-то что?
А мы не гордые.
Мы просто дело делаем своё.
А станет мифом или же сказаньем,
достанет наша слава до небес —
мы ко своим Рязаням и Казаням
не слишком проявляем интерес.
Но "Выхожу один я на дорогу"
в Сараево, в далёкой стороне,
за тыщу вёрст от отчего порога
мне пел босняк,
и было сладко мне.

Юрий Кублановский. Посвящается Лермонтову

Мира и забвенья
Не надо мне!
Л.

В альпийском леднике седеющем подснежник
разбуженный угас.
Мир сердцу твоему, хромающий мятежник!
И прежде и сейчас
от выщербленных плит кавказской цитадели
не близок путь.
Печальные глаза с овальной акварели
закрой когда-нибудь.
В испарине скакун, армейская рубаха,
омытый солью стих.
Но твой жестокий смех сжимал сердца от страха
на водах у больных.
Ты зримо презирал актёрские повадки
державного паши.
Но молния сожгла походную палатку
твоей души.
...Не голубой мундир своею чёрной кровью
смывает желчный грим с усталого лица,
а Демон, наконец, спустился к изголовью
взглянуть на своего творца.
1977


Юрий Левитанский. Кое-что о моей внешности

Я был в юности — вылитый Лермонтов.
Видно, так на него походил,
что кричали мне — Лермонтов! Лермонтов! —
на дорогах, где я проходил.

Я был в том же, что Лермонтов, чине.
Я усы отрастил на войне.
Вероятно, по этой причине
было сходство заметно вдвойне.

Долго гнался за мной этот возглас.
Но, на некий взойдя перевал,
перешёл я из возраста в возраст,
возраст лермонтовский миновал.

Я старел, я толстел, и с годами
начинали друзья находить,
что я стал походить на Бальзака,
на Флобера я стал походить.

Хоть и льстила мне видимость эта,
но в моих уже зрелых летах
понимал я, что сущность предмета
может с внешностью быть не в ладах.

И тщеславья — древнейшей религии —
я поклонником не был, увы.
Так что близкое сходство с великими
не вскружило моей головы.

Но как горькая память о юности,
о друзьях, о любви, о войне,
всё звучит это — Лермонтов! Лермонтов! —
где-то в самой моей глубине.

Константин ‪‎Бальмонт‬

1
Опальный ангел, с небом разлучённый,
Узывный демон, разлюбивший ад,
Ветров и бурь бездомных странный брат,
Душой внимавший песне звёзд всезвонной,

На празднике — как призрак похоронный,
В затишье дней — тревожащий набат,
Нет, не случайно он среди громад
Кавказских — миг узнал смертельно-сонный.

Где мог он так красиво умереть,
Как не в горах, где небо в час заката —
Расплавленное золото и медь,

Где ключ, пробившись, должен звонко петь,
Но также должен в плаче пасть со ската,
Чтоб гневно в узкой пропасти греметь.

2
Внимательны ли мы к великим славам,
В которых из миров нездешних свет?
Кольцов, Некрасов, Тютчев, звонкий Фет
За Пушкиным явились величавым.

Но раньше их, в сиянии кровавом,
В горенье зорь, в сверканье лучших лет,
Людьми был загнан пламенный поэт,
Не захотевший медлить в мире ржавом.

Внимательны ли мы хотя теперь,
Когда с тех пор прошло почти столетье,
И радость или горе должен петь я?

А если мы открыли к свету дверь,
Да будет дух наш солнечен и целен,
Чтоб не был мёртвый вновь и вновь застрелен.

3
Он был один, когда душой алкал,
Как пенный конь в разбеге диких гонок.
Он был один, когда, полуребёнок,
Он в Байроне своей тоски искал.

В разливе нив и в перстне серых скал,
В игре ручья, чей плеск блестящ и звонок,
В мечте цветочных ласковых коронок
Он видел мёд, который отвергал.

Он был один, как смутная комета,
Что головнёй с пожарища летит,
Вне правила расчисленных орбит.

Нездешнего звала к себе примета
Нездешняя. И сжёг своё он лето.
Однажды ли он в смерти был убит?

4
Мы убиваем гения стократно,
Когда, рукой его убивши раз,
Вновь затеваем скучный наш рассказ,
Что нам мечта чужда и непонятна.

Есть в мире розы. Дышат ароматно.
Цветут везде. Желают светлых глаз.
Но заняты собой мы каждый час —
Миг встречи душ уходит безвозвратно.

За то, что он, кто был и горд и смел,
Блуждая сам над сумрачною бездной,
Нам в детстве в душу ангела напел, —

Свершим сейчас же сто прекрасных дел:
Он нам блеснёт улыбкой многозвездной,
Не покидая вышний свой предел.

Евгений ‪Евтушенко‬. Баллада о шефе жандармов и о стихотворении Лермонтова «На смерть поэта»

Я представляю страх и обалденье,
когда попало в Третье отделенье
«На смерть Поэта»...
Представляю я,
как начали все эти гады бегать,
на вицмундиры осыпая перхоть,
в носы табак спасительный суя.
И шеф жандармов — главный идеолог,
ругая подчинённых идиотов,
надел очки... Дойдя до строк: «Но есть,
есть Божий суд, наперсники разврата...» —
он, вздрогнув, огляделся воровато
и побоялся ещё раз прочесть.

Уже давно докладец был состряпан,
и на Кавказ М.Лермонтов запрятан,
но Бенкендорф с тех пор утратил сон.
Во время всей бодяги царедворской —
приёмов, заседаний, церемоний:
«Есть Божий суд...» — в смятенье слышал он.

«Есть Божий суд...» — метель ревела в окна.
«Есть Божий суд...» — весной стонала Волга
в раздольях исстрадавшихся степных.
«Есть Божий суд...» — кандальники бренчали.
«Есть Божий суд...» — безмолвствуя, кричали
глаза скидавших шапки крепостных.

И шеф, трясясь от страха водянисто,
украдкой превратился в атеиста.
Шеф посещал молебны, как всегда,
с приятцей размышляя в кабинете,
что всё же Бога нет на этом свете,
а значит, нет и Божьего суда.

Но вечно
надо всеми подлецами —
жандармами, придворными льстецами, —
как будто их грядущая судьба,
звучит с неумолимостью набата:
«Есть Божий суд, наперсники разврата...
Есть Божий суд... Есть грозный судия...»

И если даже нет на свете Бога,
не потирайте руки слишком бодро:
вас вицмундиры ваши не спасут,—
придёт за всё когда-нибудь расплата.
Есть Божий суд, наперсники разврата,
и суд поэта — это Божий суд!

Анатолий Жигулин. ‪‎Стихи‬

Когда мне было
Очень-очень трудно,
Стихи читал я
В карцере холодном.
И гневные, пылающие строки
Тюремный сотрясали потолок:

«Вы, жадною толпой стоящие у трона,
Свободы, Гения и Славы палачи!
Таитесь вы под сению закона,
Пред вами суд и правда — всё молчи!..»

И в камеру врывался надзиратель
С испуганным дежурным офицером.
Они орали:
— Как ты смеешь, сволочь,
Читать
Антисоветские
Стихи!
1962

Борис Чичибабин. Пушкин и Лермонтов

Никнет ли, меркнет ли дней синева —
на небе горестном
шепчут о вечном родные слова
маминым голосом.
Что там — над бездною судеб и смут,
ангелы, верно, там?
Кто вы, небесные, как вас зовут?
— Пушкин и Лермонтов.
В скудости нашей откуда взялись,
нежные, во свете?
— Всё перевесит блаженная высь…
— Не за что, Господи!
Сколько в стремнины, где кружит листва,
спущено неводов, —
а у ранимости лика лишь два —
Пушкин и Лермонтов.
Детский, о Боже, младенческий зов…
Черепом — в росы я…
Здесь их обоих — на месте, как псов,
честные взрослые.
Вволю ль повыпито водочки злой,
пуншей и вермутов?
Рано вы русскою стали землёй,
Пушкин и Лермонтов.
Что же в нас, люди, святое мертво?
Кашель, упитанность.
Злобные алчники мира сего,
как же любить-то нас?
Не зарекайтесь тюрьмы и сумы —
экая невидаль!
Сердцу единственный выход из тьмы —
Пушкин и Лермонтов.
Два белоснежных, два тёмных крыла,
зори несметные, —
с вами с рожденья душа обрела
чары бессмертия.
Господи Боже мой, как хорошо!
Пусто и немотно.
До смерти вами я заворожен,
Пушкин и Лермонтов.
Крохотка неба в тюремном окне…
С кем перемолвитесь?..
Не было б доли, да выпала мне
вечная молодость.
В дебрях жестокости каждым таясь
вздохом и лепетом,
только и памяти мне — что о вас,
Пушкин и Лермонтов.
Страшно душе меж темнот и сует,
мечется странница.
В мире случайное имя «поэт»
в Вечности славится.

К чуду бессуетной жизни готов,
в радость уверовав,
весь я в сиянии ваших стихов,
‎Пушкин‬ и ‪‎Лермонтов‬.

Игорь Шкляревский

Земные взоры Пушкина и Блока
Устремлены с надеждой в небеса,
А Лермонтова чёрные глаза
С небес на землю смотрят одиноко.

Ярослав Смеляков

Я смутно помню тот огромный зал,
Где, опершись на белую колонну,
Средь подлецов, отличьями клеймённых,
Как чужестранец, Лермонтов стоял.

Николай Глазков

О Лермонтове что сказать могу?
Люблю его могучую строку,
Есенин поравняться с ним не смог.
Чту чудо. Только он сумел взойти
К таким высотам лет до тридцати —
Единственный в шестнадцать лет пророк!

Леонид Хаустов

Словно по велению народа
И убитый он заговорил.
Пушкин жил ещё четыре года,
Потому что Лермонтов творил.

Белла ‪‎Ахмадулина‬

Глубокий нежный сад, впадающий в Оку,
стекающий с горы лавиной многоцветья.
Начнёмте же игру, любезный друг, ау!
Останемся в саду минувшего столетья.

Ау, любезный друг, вот правила игры:
не спрашивать зачем и поманить рукою
в глубокий нежный сад, стекающий с горы,
упущенный горой, воспринятый Окою.

Попробуем следить за поведеньем двух
кисейных рукавов, за блеском медальона,
сокрывшего в себе... ау, любезный друг!..
сокрывшего, и пусть, с нас и того довольно.

Заботясь лишь о том, что стол накрыт в саду,
забыть грядущий век для сущего событья.
Ау, любезный друг! Идёте ли? — Иду. —
Идите! Стол в саду накрыт для чаепитья.

А это что за гость? — Да это юный внук
Арсеньевой. — Какой? — Столыпиной. — Ну, что же,
храни его Господь. Ау, любезный друг!
Далекий свет иль звук — чирк холодом по коже.

Ау, любезный друг! Предчувствие беды
преувеличит смысл свечи, обмолвки, жеста.
И, как ни отступай в столетья и сады,
душа не сыщет в них забвенья и блаженства.

Евгений Евтушенко. Лермонтов

О ком под полозьями плачет
сырой петербургский ледок?
Куда этой полночью скачет
исхлёстанный снегом седок?
Глядит он вокруг прокажённо,
и рот ненавидяще сжат.
В двух карих зрачках пригвождённо
два Пушкина мёртвых лежат.
Сквозь вас, петербургские пурги,
он видит свой рок впереди,
ещё до мартыновской пули,
с дантесовской пулей в груди.
Но в ночь — от друзей и от черни,
от впавших в растленье и лень —
несётся он тенью отмщенья
за ту неотмщённую тень.
В нём зрелость не мальчика — мужа,
холодная, как остриё.
Дитя сострадания — муза,
но ненависть — нянька её.
И надо в дуэли доспорить,
хотя после стольких потерь
найти секундантов достойных
немыслимо трудно теперь.

Но пушкинский голос гражданства
к барьеру толкает: «Иди!»
...Поэты в России рождались
с дантесовской пулей в груди.

Николай ‪‎Рубцов‬. Дуэль

Напрасно
дуло пистолета
Враждебно целилось в него;
Лицо великого поэта
Не выражало ничего!
Уже давно,
как в Божью милость,
Он молча верил
в смертный рок.
И сердце Лермонтова билось,
Как в дни обидчивых тревог.
Когда же выстрел
грянул мимо
(Наверно, враг
Не спал всю ночь!),
Поэт зевнул невозмутимо
И пистолет отбросил прочь...

Ярослав Смеляков. На поверке

Бывают дни без фейерверка,
Когда огромная страна
Осенним утром на поверке
Все называет имена.
Ей нужно собственные силы
Ума и духа посчитать.
Открылись двери и могилы,
Разъялась тьма, отверзлась гладь.
Притихла ложь, умолкла злоба,
Прилежно вытянулась спесь.
И Лермонтов встаёт из гроба
И отвечает громко: «Здесь!»

О, этот Лермонтов опальный,
Сын нашей собственной земли,
Чьи строки, как удар кинжальный,
Под сердце самое вошли!
Он, этот Лермонтов могучий,
Сосредоточась, добр и зол,
Как бы светящаяся туча,
По небу русскому прошёл.

Аполлон Майков. На смерть Лермонтова

И он угас! и он в земле сырой!
Давно ль его приветствовали плески?
Давно ль в его заре, в её восходном блеске
Провидели мы полдень золотой?
Ему внимали мы в тиши, благоговея,
Благословение в нём свыше разумея, —
И он угас, и он утих,
Как недосказанный великий, дивный стих!

И нет его!.. Но если умирать
Так рано, на заре, помазаннику Бога, —
Так там, у горнего порога,
В соседстве звёзд, где дух, забывши прах,
Свободно реет ввысь, и цепенеют взоры
На этих девственных снегах,
На этих облаках, обнявших сини горы,
Где волен близ небес, над бездною зыбей,
Лишь царственный орёл да вихорь беспокойный, —
Для жертвы избранной там жертвенник достойный,
Для гения — достойный мавзолей!

Анна ‪‎Ахматова‬

Здесь Пушкина изгнанье началось
И Лермонтова кончилось изгнанье.
Здесь горных трав легко благоуханье,
И только раз мне видеть удалось
У озера, в густой тени чинары,
В тот предвечерний и жестокий час —
Сияние неутолённых глаз
Бессмертного любовника Тамары.
1927, Кисловодск

Константин ‪‎Бальмонт‬. К Лермонтову

Нет, не за то тебя я полюбил,
Что ты поэт и полновластный гений,
Но за тоску, за этот страстный пыл
Ни с кем не разделяемых мучений,
За то, что ты нечеловеком был.
О, Лермонтов, презрением могучим
К бездушным людям, к мелким их страстям,
Ты был подобен молниям и тучам,
Бегущим по нетронутым путям,
Где только гром гремит псалмом певучим.

И вижу я, как ты в последний раз
Беседовал с ничтожными сердцами,
И жёстким блеском этих тёмных глаз
Ты говорил: «Нет, я уже не с вами!»
Ты говорил: «Как душно мне средь вас!»

Белла ‪‎Ахмадулина‬. Дуэль

И снова, как огни мартенов,
Огни грозы над темнотой.
Так кто же победил — Мартынов
Иль Лермонтов в дуэли той?
Дантес иль Пушкин?
Кто там первый?
Кто выиграл и встал с земли?
Кого дорогой этой белой
На чёрных санках повезли?
Но как же так? По всем приметам,
Другой там победил, другой,
Не тот, кто на снегу примятом
Лежал кудрявой головой.
Что делать, если в схватке дикой
Всегда дурак был на виду.
Меж тем как человек великий,
Как мальчик, попадал в беду?
Чем я утешу поражённых
Ничтожным превосходством зла,
Прославленных и побеждённых
Поэтов, погибавших зря?
Я так скажу: не в этом дело,
Давным-давно, который год
Забыли мы иль проглядели,
Но всё идет наоборот!
Мартынов пал под той горою,
Он был наказан тяжело,
И вороньё ночной порою
Его терзало и несло.
А Лермонтов зато — сначала
Всё начинал и гнал коня,
И женщина ему кричала:
«Люби меня, люби меня!»
Дантес лежал среди сугробов,
Подняться не умел с земли,
А мимо медленно, сурово,
Не оглянувшись, люди шли.
Он умер или жив остался —
Никто того не различал.
А Пушкин пил вино, смеялся,
Ругался и озорничал.
Стихи писал, не знал печали,
Дела его прекрасно шли,
И поводила всё плечами,
И улыбалась Натали.
Для их спасения — навечно
Порядок этот утверждён.
И торжествующий невежда
Приговорён и осуждён!

Михаил Генделев. Памяти демона

1
Как
змея учат молоку
так
змеи любят молоко
но
в молоке перед грозой скисает жало

гюрзу тенгинского полка
вспоила смерть его строку
железным ржавым молоком
не отпускала от груди
не
удержала

2
шармёр на водах кислых дев
звездострадальца на манер
мадам
да он мясник
мадам
старлей спецназа

царя игральный офицер
младой опальный волкодав
вцепившийся
как бультерьер
в хребет
Кавказу

3
то
саблезубый как Аллах
и на душе его ни зги
ах на устах его молчок
и
на челе его ни блика

но
выскочив из-за угла
стремглав запутавшись в полах
озноб как мальчик-казачок
бежал висеть на удилах
его словесности его прекраснодиколикой

4
он
приходил из-за реки
из дела
уцелев таки
и с шашки слизывал мозги
побегом базилика

как будто бы и ни при чём
томительно склоняет в сон
и
самому немного
чёрт
противунравственно и дико

5
лишь злой чечен не спросит чем
после химчистки от плеча
пах правый пах
и
бряк
рукав бекеши
поэт и в азии поэт
когда скажу и нет
и
над
над уммой милосердия закат
Медины от Святой до Маракеша

6
из
нашей школы он один
в ком странность я не находил
к выпиливанью лобзиком
аулов цельных Господи
и выжиганью по Корану
и
он коронный он гусар
ага как чувствовал врага
в жару на дне вади Бекаа
пардон муа в полдневный жар
во всю шахну Афганистана

7
не плачьте пери!
молоком
не кормят змея на душе
не плачьте Мэри
ни о ком
уже не стоит петь рыдать стихи и плакать

под Валериком фейерверк
над офицериком салют
а смерть что смерть
она
лицо
его лизала как собака.
Иерусалим, 2004

Александр Сазонов (отрывок)

Я правды ничем не нарушу,
Сказав, что под стать колдуну,
Он с детства берёт вашу душу
И держит до смерти в плену.
Характер, как порох, —
Не трогай!
Быть может, отсюда и дар?
Но раньше гусарили много,
А он — не бездумный гусар.
По чёрному небу России
Мелькнул он, судья и пророк,
И веру в мятежные силы,
Тоску по свободе зажёг...

Виктор Агапов

Часто сказки весенней листвы
Мальчик слушал в саду предвечернем.
Белой чайкой взлетали качели
В бесконечный простор синевы.
И окрестность раскрасить успев,
Вечер тихо склонялся над вязом...
И входил мальчуган черноглазый
В нерастраченный говор дерев.

Диомид Костюрин

Костер горит, огонь мерцает.
Закат за речкою потух.
И юнкер Лермонтов читает
«Молитву юнкерскую» вслух.
И юнкера в ответ хохочут,
И кто-то «браво» говорит.
Отбой трубит начало ночи.
И лагерь дремлет, лагерь спит.
А Лермонтову всё не спится,
И слушает он не спеша,
Как время ширится и длится,
Как к небу тянется душа!
Вот он постель свою оставил
И улыбнулся тишине.
И у Мартынова поправил
Подушку, сбитую во сне.

Николай Зиновьев. Парус Лермонтова

В бурю страсти однажды ввергнутый,
он вселенскую смёл тоску —
парус белой рубахи Лермонтова
с алым следом в левом боку!
Мир тебе, Человекопарус!
Самый чистый причал мечты,
на земле не нашедший пары,
может, парус последний ты.
Не летучий голландец призрачный,
а реальный в русской душе,
нас лечить красотою призванный
в безнадёжнейшем мираже!
Белый угол. Князь горизонта —
за чертою, где тают льды.
Дух расстрелянного Лермонта,
белый-белый клочок беды…
Ослепительно одинокий,
наскитавшись в пути своём,
не нашёл ты в стране далёкой
то, что кинул в краю родном.
И волнуется море шалое.
Нет поэта. Лишь даль поёт.
Лишь пятно на рубахе алое
так безумно быстро растёт…
2004

Сергей Марков

Вселенная томится в тёмном сне
Но льются воды, и трепещут лозы
И звёзды в недоступной вышине
Сверкают, словно демоновы слёзы.
И шепчет рок: «Едва ли счастлив тот,
Кому величье — как печать проклятья,
Кого бессмертье алчное влечёт
В могучие и страшные объятья.
Ты встал над прахом вероломных лет
Угрюмой песней, думой вдохновенной,
Ты — радуга, ты — незабвенный свет,
И властелин, и пасынок вселенной...»
И вечный лёд, и снег, и облака,
И вздохи ветра над холодной чащей...
Бессонница, орлиная тоска
И ощущенье высоты томящей.
И что осветит утро бытия,
Сверкнёт пред взором сумрачным поэта —
Лезгинской сабли скользкая змея
Иль первый отблеск горного рассвета?

Наталия Серафимова

Без матери быть от рожденья —
Не слишком завидный удел.
Поэт не хотел сожаленья
И маску на душу надел.
Насмешливый, нервный характер,
Угрюмость и маленький рост.
Не с каждым при личном контакте
Бывал он приятен и прост.
Шипела и пыжилась серость,
Сама не имея лица.
О, как им унизить хотелось
Несносного сверхгордеца.
Что им до великого дара,
До жгучей, летящей строки.
И вот затевается свара
И взводятся снова курки.
Была бы натура иная,
Продлились бы ясные дни...
Но звёзды орбит не меняют,
Иначе не звёзды они.

Пётр Семынин

Когда перед фронтом сумрачных гор
Он был расстрелян почти в упор,
Когда навеки его глаза
Замкнулись железным сном,-
Дымясь, большая, как ночь, гроза
Разверзлась над Машуком.
То были не молнии - огненный лес,
Слепящего гнева порыв,
Как будто кожу содрали с небес,
Все нервы вдруг обнажив.
Так, потрясён от вершин до корней,
В тот безысходный час
Над гибелью песни и славы своей
Рыдал белоглавый Кавказ.

Светлана Барышева

Он рисовал в альбом не профиль милый:
портрет — три четверти — был полон скрытой силы:
испанец, живший сотни лет назад,
вернулся в день, похожий на стеклянный:
зима, от снега белые Тарханы
и мальчика обрадованный взгляд.
Он не художник. Выбрал наугад
он образ гранда с цепью филигранной:
об этом предке, покорявшем страны,
в семье отца нередко говорят:
Соратник Альба, сам аристократ,
его страшился Альбион туманный,
его кляли и кратко, и пространно...
...врагам назло, удачлив и богат,
в жестоких битвах шрамами изранен,
отмечен королевскими дарами...
А мальчик смотрит в сонный тихий сад
и чувствует жару, и ветер пряный,
и сумрачной Кастилии туманы,
и андалузских лавров аромат.
Ему с дворнёй общаться не велят,
а маменька — скончалась слишком рано
и бабушка Арсеньева упрямо
твердит, что в этом папа виноват.
Когда бы у него был старший брат,
они бы вместе застеклили в раму
реальный облик Лерма: гордый, славный,
веками воплощающий азарт
эпохи авантюр и древних карт...

Он рисовал в альбом не профиль нежный:
без чёрной шляпы под плюмажем белоснежным,
был старый герцог вновь запечатлён,
но только не придворным живописцем,
а тем, кто зримо сущности и лица,
вне всяких расстояний и времён,
с талантом гениального провидца,
умел создать. В рассказанном о нём
так мало — настоящих очевидцев,
как будто жизни краткие страницы
обожжены невидимым огнём...

Николай Зиновьев. Тарханы

Печально-зелёным раздольем звеня,
Тарханы всплывают средь белого дня.
Там храбрый невольник великой судьбы,
причина печали — в минутах ходьбы.

Вот храм у дороги. Ограды овал.
Он словно их только что нарисовал.
И эту сейчас разорвёт акварель
чужое, нерусское слово — дуэль!

Часовня холодная. Пламя свечи.
Здесь кто-то от вечности спрятал ключи.
Спи, Лермонтов, с болью один на один.
Спи, матушки Родины праведный сын.
Спи, Лермонтов, слова волшебного друг.
Не муж, не отец, только бабушкин внук.

Так будь же на троне российских стихов
один цесаревич во веки веков!
2006


Факты о Михаиле Лермонтове, о которых часто не рассказывают в школе

Михаил Юрьевич Лермонтов с детства был избалованным и своенравным ребенком, затем –любящим пошалить подростком, лихим и задиристым (не только во время боевых действий) офицером. Были у него и другие своеобразные черты.

 

 

Лермонтов был бабушкиным внуком

В жизни Лермонтова, когда он был совсем маленьким, и позже, когда повзрослел, главным человеком была бабушка. Елизавета Алексеевна Арсеньева, богатая помещица, безумно любила своего внука и постоянно баловала его.

Мать поэта умерла, когда ему не исполнилось еще трех лет, а небогатый отец судьбой сына не интересовался, предоставив этим заниматься бабушке. Она не терпела отца Лермонтова, считая его виноватым в смерти дочери, и не желала его видеть.


 

Лермонтов в молодости занимался «дедовщиной»

Так вышло, что Михаил Юрьевич вынужден был покинуть Московский университет. И вместо столичного Санкт-Петербургского университета (начальство которого заявило, что не станет ему засчитывать годы учебы в Московском) отправился учиться в юнкерскую школу. Там он в компании будущих офицеров издевался над новичками. Среди этих неблагородных забав было поливание только что прибывших и легших спать холодной водичкой, швыряние в них горячей картошкой и придумывание оскорбительных прозвищ и грубых характеристик.


 

Лермонтова называли «Маёшка»

В юнкерской школе, где Лермонтов привык бузить, ему дали прозвище «Маёшка». Это оказалось нелестное прозвище. Было дано оно восемнадцатилетнему Михаилу Юрьевичу за манеры и внешность. Именно так звали персонажа модного французского романа, который был не красавцем (как и Лермонтов), и к тому же – горбуном.


 

 

Лермонтова не любил царь

Среди тех, кто недолюбливал поэта и офицера Лермонтова, был император Николай I. Началось это с того самого момента, когда ему доложили о стихотворении Лермонтова «Смерть поэта». Император любил порядок и не терпел вольнодумцев, особенно среди офицеров. Наверняка ему вспоминалось восстание на Сенатской площади, с которого началось его царствование. А потом императору поступило донесение о дуэли Лермонтова с сыном французского посла. Это тоже не могло понравиться Николаю I, и Лермонтова отправили служить на Кавказ.


 

Лермонтов был вовсе не гурманом

Фото 3 Картина Николая Ульянова «Портрет Михаила Лермонтова», 1930 год

 

Юный Михаил Юрьевич любил зрелища, и чтобы им восхищались. А вот к еде он хоть и не был равнодушен, но предпочитал съесть побольше, чем выбирать из блюд лучшее. Порой друзья Лермонтова, зная об этом, подшучивали над ним и даже устраивали всевозможные розыгрыши, «экспериментируя» с подаваемыми на стол Михаила Юрьевича блюдами.

 

 

Печорин – вовсе не альтер-эго Лермонтова

 

После того, как книга «Герой нашего времени» вышла отдельным изданием, которое стало популярно, многие тогдашние литературные критики стали писать в газетах и журналах, что в образе Печорина сочинитель показал самого себя, а вовсе не современного героя. Поэтому, когда было напечатано второе издание, то Лермонтов в своем предисловии уверил читателей, что это вовсе не так, и что его литературный герой – не он сам.

 

Лермонтов – математик

Фото 4.

 

Среди юношеских забав Михаила Юрьевича была не только литература, но и математика. Он проявил недюжинный талант, решая непростые математические задачи.

 

 

До новых книг!

Ваш Book24

Ваши любимые стихи - Парламентская газета

Лето — пора отпусков. Завершив весеннюю сессию, Государственная Дума и Совет Федерации ушли на летние каникулы. Депутаты и сенаторы, тем не менее, продолжают активно работать - проходят «круглые столы», пресс-конференции, встречи на международном уровне, выездные мероприятия. В частности, в Твери на днях открылся Дом поэзии, в торжественной церемонии приняли участие депутаты Валентина Терешкова и Иосиф Кобзон. В короткий промежуток отпуска мы полностью отдаемся во власть поэтическому, легкому летнему настроению. Это время отдыха, отведенное на восстановление сил и подготовку к новому парламентскому сезону. В этот раз мы решили спросить у депутатов и сенаторов об их любимых стихах и поэтах.

Александр Клыканов, председатель  Думы Астраханской области:

А.Бисенов (с. Сорочье Астраханской  области):

Сплетенье полумесяца с крестом,

переплетенье разнообщих судеб,

пусть вечный мир на этих землях будет,

здесь я Антей, здесь мой родимый дом.

Давным  давно Божественный Творец

трудился здесь не зная передышки,

и отсекал ненужные излишки,

и был остер его резец…

Впечатан в сердце волжский барельеф

и дельта в украшеньи речек,

весок полупустынный солнечный отрезок,

моряны рыбодвижущий напев.

Взаимна интеграция культур,

обогащенье наших генных клеток

национальных множество расцветок,

но крови цвет у всех в один пурпур.

Мой сельский красноглиняный бугор,

хранящий память наших общих предков,

позволь мне стать тобою каждой клеткой,

когда окончит жизнь со смертью спор.

 

В.Маяковский:

Плевать, что нет

у Гомеров и Овидиев

людей, как мы,

от копоти в оспе.

Я знаю —

солнце померкло б, увидев

наших душ золотые россыпи!

А.Пушкин:

Пока свободою горим,

Пока сердца для чести живы,

Мой друг, отчизне посвятим

Души прекрасные порывы!

Б.Окуджава:

В года разлук, в года смятений, когда свинцовые дожди

Лупили так по нашим спинам, что снисхождения не жди.

И командиры все охрипли, тогда командовал людьми

Надежды маленький оркестрик под управлением любви.

Людмила Бокова, член Комитета Совета Федерации по науке, образованию, культуре и информационной политике: 

- Я большая поклонница всех произведений Михаила Лермонтова. Мне очень нравится его отношение к родине, его гражданская позиция и то, что он отразил такие значимые для нашей страны события, как война 1812 года. Это не просто рассказ в поэтической форме, а выплеснутые чувства долга, мужества. Он смог передать их в своей безупречной поэзии.

Николай Булаев, член Комитета по Регламенту и организации работы Государственной Думы, фракция «Единая Россия»:

- Любимых поэтов у меня много. А стихи, которые мне по душе и близки по характеру, - это поэзия Владимира Высоцкого. Например, такое стихотворение:

«Я не люблю, когда наполовину, 

Или когда прервали разговор.

Я не люблю, когда стреляют в спину,

Я также против выстрелов в упор.

Я не люблю себя, когда я трушу.

Досадно мне, когда невинных бьют.

Я не люблю, когда мне лезут в душу,

Тем более, когда в неё плюют…»

Франц Клинцевич, заместитель председателя Комитета Государственной Думы по обороне, фракция «Единая Россия»:

- Самый дорогой для меня поэт - Максим Танк. Особенно его стихи красиво звучат на белорусском языке. Также я очень люблю русскую классическую поэзию.

Ярослав Нилов, председатель Комитета Государственной Думы по делам общественных объединений и религиозных организаций, заместитель руководителя фракции ЛДПР:

- Как большинство наших граждан, я рос на стихах Агнии Барто. «Идёт бычок качается, вздыхает на ходу» - кто не знает эти строки? Из классиков мне очень нравится Сергей Есенин — многие его стихи превратились в песни. Люблю его стихотворение «Белая Берёза». Мне нравится лирика Пушкина, стихи Лермонтова. Со школьных лет помню грустные строки из поэмы «Мцыри»:

«Когда я стану умирать,

И, верь, тебе не долго ждать,

Ты перенесть меня вели

В наш сад, в то место, где цвели

Акаций белых два куста…

Трава меж ними так густа,

И свежий воздух так душист,

И так прозрачно-золотист

Играющий на солнце лист!»

Из современных авторов мне нравится Злата Литвинова, особенно её стихотворение о современных женщинах «Королевы не прячут в хозяйственных сумках корону»:

«Королевы не прячут в хозяйственных сумках корону

И на голову тоже ее водрузить не спешат.

Не зовут никого скоротать вместе вечер у трона,

И чужим не дают разглядеть в сердце горечь утрат.

Королевы имеют свои непростые понятья,

Носят гордо, как шлейф, груз державных проблем и забот.

Королевы с утра надевают улыбку, как платье,

И снимают в ночи, вытирая карминовый рот.

Принимают восторги, как дань, и не тают от лести.

Не клянут одиночество, высмотрев пары вдали…

Королевы ждут тех, кто достоин их чувства и чести.

И не верят, что где-то остались еще короли.

Им вменяют в вину эгоизм с львиной долей гротеска,

Королевскую суть не изменишь в угоду судьбе:

Не разменивать душу на крохи случайного блеска,

И корону беречь, как залог уваженья к себе…»

Владимир Бурматов, член Комитета Госдумы по делам общественных объединений и религиозных организаций, фракция «Единая Россия»:

- Моё любимое произведение - «Сказ про Федота-стрельца, удалого молодца» Леонида Филатова.

Оксана Дмитриева, первый заместитель председателя Комитета Государственной Думы по бюджету и налогам, заместитель руководителя фракции «Справедливая Россия»:

- Не может быть только одно любимое стихотворение, как не может быть только одна любимая книга у человека, который читает много книг. Я люблю поэзию Пушкина, Тютчева и Блока.

Разиет Натхо, член Комитета Госдумы по охране здоровья, фракция «Единая Россия»:

- Я не могу выделить конкретное стихотворение. Для меня первое место в поэзии занимает Михаил Лермонтов и его поэма «Мцыри». Кроме того, что произведение написано гениальным слогом, мне лично очень близок антураж — события в «Мцыри» происходят на Кавказе, воспевается этот край. Да и судьба Лермонтова была связана с Кавказом. А вообще очень люблю поэзию Бориса Пастернака, Сергея Есенина, Александра Блока и, конечно, Александра Пушкина.

Подготовили Мария Соколова, Ксения Редичкина

 Глава 7. Русское мировоззрение в поэзии и прозе М.Ю. Лермонтова.  

 

А. И. Герцен писал: «Ничто не может с большей наглядностью свидетельствовать о перемене, произошедшей в умах с 1825 г., чем сравнение Пушкина с Лермонтовым. Пушкин, часто недовольный и печальный, оскорбленный и полный негодования, все же готов заключить мир… Лермонтов же так свыкся с отчаянием и враждебностью, что не только не искал выхода, но и не видел возможности борьбы или соглашения. Лермонтов никогда не знал надежды, он не жертвовал собой, ибо ничто не требовало этого самопожертвования. Он не шел, гордо неся голову, навстречу палачу, как Пестель и Рылеев, потому что не мог верить в действенность жертвы; он метнулся в сторону и погиб ни за что.

 

Пистолетный выстрел, убивший Пушкина, пробудил душу Лермонтова. Он написал энергическую оду, в которой, заклеймив низкие интриги, предшествовавшие дуэли, - интриги, затеянные министрами-литераторами и журналистами-шпионами, - воскликнул с юношеским негодованием: «Отмщенье, государь, отмщенье!» Эту единственную свою непоследовательность поэт искупил ссылкой на Кавказ. Произошло это в 1837 г.; в 1841 тело Лермонтова было опущено в могилу у подножия Кавказских гор…

 

…Он полностью принадлежит к нашему поколению. Все мы были слишком юны, чтобы принять участие в 14 декабря, разбуженные этим великим днем, мы увидели лишь казни и изгнания, вынужденные молчать, сдерживая слезы, мы научились, замыкаясь в себе, вынашивать свои мысли – и какие мысли! … то были сомнения, отрицания, мысли, полные ярости. Свыкшись с этими чувствами, Лермонтов не мог найти спасения в лиризме, как находил его Пушкин. Он влачил тяжелый груз скептицизма через все свои мечты и наслаждения, мужественная, печальная мысль всегда лежит на его челе, она сквозит во всех его стихах… …Раздумье Лермонтова – его поэзия, его мученье, его сила… …Он смело высказывался о многом без всякой пощады и без прикрас. Существа слабые, задетые этим, никогда не прощают подобной искренности. О Лермонтове говорили как о балованном отпрыске аристократической семьи, как об одном из тех бездельников, которые погибают от скуки и пресыщения. Не хотели знать, сколько боролся этот человек, сколько выстрадал, прежде чем отважился выразить свои мысли… Когда Лермонтов, вторично приговоренный к ссылке, уезжал из Петербурга на Кавказ, он чувствовал сильную усталость и говорил своим друзьям что постарается как можно скорее найти смерть. Он сдержал слово».[1]

 

В приведенном отрывке Герцен объясняет противоречия личности и творчества Михаила Юрьевича Лермонтова (1814 – 1841) социально-политическими переменами в жизни России, наступлением николаевской эпохи «безвременья», невозможностью открытой общественной борьбы. И здесь, как представляется, приводимые Герценом причины, вполне могут быть признаны истинными. В самом деле: поколению Лермонтова, в сравнении с поколением его великого предшественника – Пушкина, не повезло. Оно запоздало родиться, и на его долю не выпало ни войны 1812 года, ни попытки дворянского переворота года 1825. Не о том ли с горькой иронией сожалеет и сам поэт в своей «Думе»: «Печально я гляжу на наше поколенье…»? Похоже, действительно, в постдекабристскую эпоху он печалится о невозможности полноценного героического воплощения своих стремлений и идеалов.

 

Соглашаясь с неизбежностью воздействия на личность и мировоззрение поэта социально-политических превращений, мы хотели бы вместе с тем отметить, что многое в лермонтовской натуре определялось более глубокими причинами психологического свойства, коренилось в глубинных основах становления его индивидуальности. А когда речь идет о его творчестве, то в нем в гораздо большей мере (может быть, как раз благодаря имманентным свойствам его личности), чем в творчестве Пушкина осуществились главные тенденции русского мировоззрения, так или иначе находившие выражение в литературном процессе как до, так и после Лермонтова.

 

 Знаток русской литературы Даниил Андреев видел в миссии Лермонтова одну из глубочайших загадок отечественной культуры, поскольку в его личности и творчестве различаются две противоположные тенденции: богоборческая, грозно-героическая, и светлая, задушевная, теплая вера («Роза мира»). Но ведь едва ли не в мировоззрении каждого хрестоматийного героя русской классической словесности - от Чацкого до братьев Карамазовых и Дмитрия Нехлюдова – можно увидеть борьбу этих разнополюсных сил, что не чуждо, кстати говоря, в иной своей ипостаси и «низовым» натурам нашей классики, вроде «очарованного странника» или Ермолая Лопахина. Можно было бы сказать, что мировоззрение героев русской классики ХIХ века и держится на этих противоречиях. Так что русской литературе, по метафизической, так сказать, сути ее, гораздо ближе Лермонтов с его душераздирающими противоречиями, болезненным,  на грани покаяния, разочарованием, чем возрожденчески гармоничный Пушкин.

 

 По-своему это обстоятельство толкует Д. Мережковский в статье «Поэт сверхчеловечества»: «На первый взгляд может показаться, что русская литература пошла не за Пушкиным, а за Лермонтовым, захотела быть не только эстетическим созерцанием, но и пророческим действием – «глаголом жечь сердца людей». Стоит, однако, вглядеться пристальнее, чтобы увидеть, как пушкинская чара усыпляет буйную стихию Лермонтова.  …В начале – буря, а в конце – тишь да гладь. Тишь да гладь – в созерцательном аскетизме Гоголя, в созерцательном эстетизме Тургенева, в православной реакции Достоевского, в буддийском неделании Толстого. Лермонтовская действенность вечно борется с пушкинской созерцательностью, вечно ею побеждается…»[2] 

 

Может быть, и на самом деле русская литература пошла вслед за Пушкиным, а не за Лермонтовым, но с Лермонтовым все же в беспокойной душе. Согласимся, что перед Лермонтовым не столько стоял вопрос «Что делать?», сколько вопрос о Боге в нем самом и в его Отчизне, которую он мог любить только «странною любовью». Не отсюда ли убеждение того же Мережковского в том, что не от «благословенного» Пушкина, а от «проклятого» Лермонтова мы получили… «образок святой» – завет матери, завет родины. От народа к нам идет Пушкин; от нас – к народу Лермонтов; пусть не дошел, он все-таки шел к нему. И если мы когда-нибудь дойдем до народа в предстоящем религиозном движении от небесного идеализма к земному реализму, от старого неба к новой земле – «Земле Божией», «Матери Божией», то не от Пушкина, а от Лермонтова начнется это будущее народничество.[3]

 

В поэтическом миросознании и реализованном в стихах и прозе мировоззрении Лермонтова особое место занимает миф о некой глубинной народной правде, «подсказанный» вполне реальным ощущением отечественной почвы. Миф этот слышен в его балладе «Бородино», в которой воссоздается взгляд на известные исторические события простого солдата, ветерана Отечественной войны 1812 года. И это видение по художественной логике баллады есть безусловная правда на все времена, на фоне которой очевидной становится ущербность современной автору действительности. В рассказе ветерана нам является некий героический «золотой век» людей-богатырей, вровень которым были и их командиры:

 

                Полковник наш рожден был хватом:

                Слуга царю, отец солдатам…

                Да, жаль его: сражен булатом,

                Он спит в земле сырой…

 

Здесь простые солдаты-богатыри, ведомые такими мифическими командирами, сливались воедино со своим Государством, воплощенным в деяниях не менее великих царей, которых ныне уже не найти. С точки зрения этого народного богатырства современники лирического героя баллады выглядят пигмеями, которым ветеран «дядя» с укором и печальным сожалением бросает:

                

                  Да, были люди в наше время,

                  Могучее, лихое племя:

                  Богатыри – не вы…

 

Современная лирическому герою Лермонтова действительность недостойна своих богатырей, своих гениев. Это настроение и эта оценка воспроизводится и в знаменитом стихотворении «Смерть поэта». В действительности гении гибнут, как погиб великий Поэт, гордость нации. Погиб от руки наглого пришельца, которому содействуют «надменные потомки Известной подлостью прославленных отцов». И здесь лирический герой бросает обвинение убожеству современности не столько от своего лица, сколько от лица высших сил, в которых, может быть, воплощен и народный гнев.

 

 Адресация лирического героя Лермонтова к некой высшей правде, к «мысли народной», что позднее возьмет на вооружение Л.Н. Толстой, наполняет стихи поэта своеобразной фольклорностью, стремлением к самым широким обобщениям в духе народной поэзии, что можно легко обнаружить даже в тех стихотворениях поэта, которые пронизаны глубоко личным чувством. В этом смысле очень характерны такие стихи как «Завещание»(1840) или «Сон»(1841). В оценках наличного человеческого мира, которому поэт так и хочет дерзко бросить в глаза «железный стих, облитый горечью и злостью», критерием служит девственная чистота Природы, с которой, в представлении лирического героя, сливается Божий Лик («Когда волнуется желтеющая нива», 1837).

 

Поскольку мир людей, в которых лирический герой Лермонтова принужден обретаться, никак его не устраивает, он всегда – изгой, изгнанник («Тучи»,1840) или добровольный странник, не имеющий пристанища, вроде дубового листка, оторвавшегося от ветки родимой (стихи 1841 г.). 

 

Как нам представляется, именно М.Ю. Лермонтов наиболее полно воплотил в своем творчестве, в частности, в лирике, имманентно присущее русскому мировоззрению представление о принципиальном несовершенстве наличного мира, что стало, пожалуй, магистральным настроением в сюжете русской классической словесности. Глубоко переживаемое несовершенство наличного социума заставляет героя отечественной классики превратиться в вечного добровольного (или насильного) изгнанника, каким и предстает лермонтовский Поэт.

 

И если пушкинский Поэт награждается воистину божественной мощью творческого пророчества и готов «глаголом жечь сердца людей», то «Пророк» Лермонтова – это пророк в кавычках, ему вообще нет места среди людей. Он не уживается с человеческим миром, а в состоянии ужиться только с миром Природы, где ему «покорна тварь земная». «Пророк» (1841) – итоговое лирическое произведение Лермонтова, как бы навеки припечатывающее клеймо изгойства к челу национального Поэта России:

                     

                      Смотрите: вот пример для вас!

                      Он горд был, не ужился с нами:

                      Глупец, хотел уверить нас,

                      Что Бог гласит его устами!

 

                      Смотрите ж, дети, на него:

                      Как он угрюм и худ и бледен!

                      Смотрите, как он наг и беден,

                      Как презирают все его!

 

В этих стихах ясно звучит заявка на опровержение пушкинского «Пророка» (1826) на долгие времена, как неопровержимое завещание потомкам. И поскольку он изгнанник уже с момента признания своей миссии, постольку и патриотизм его носит особый характер. Это, если угодно, принципиальное отвержение традиционного патриотизма – в пику, кстати говоря, и патриотам ХХ - ХХI вв.

 

   В стихотворении «Родина» (1841), которое в первых вариантах носило название «Отчизна», лирический герой Лермонтова ясно определяет приоритеты своего «патриотизма». Причем, определяет их как приоритеты странника, вечно ищущего пристанища. Это пристанище может быть обретено только за пределами цивилизованного социума, там, где «степей холодное молчанье», «лесов безбрежных колыханье», «разливы рек, подобные морям». Там, в конце концов, где лирический герой в дорожной тоске встречает «дрожащие огни печальных деревень». Природа и крестьянин – вот приоритеты. В заключительном двенадцатистишии они конкретизируются уже как манифест поэта:

                         

                         Люблю дымок спаленной жнивы,

                          В степи ночующий обоз,

                          И на холме средь желтой нивы

                          Чету белеющих берез.

                          С отрадой многим незнакомой

                          Я вижу полное гумно,

                          Избу, покрытую соломой,

                          С резными ставнями окно;

                          И в праздник, вечером росистым,

                          Смотреть до полночи готов

                          На пляску с топаньем и свистом

                          Под говор пьяных мужичков.

 

Стихотворение репродуцирует, по сути, традиционное мировидение крестьянина, представленное, однако, в рамках мировоззрения романтического героя-отшельника, отвергаемого цивилизованным миром. Кстати говоря, эта романтическая позиция воспроизводится, с соответствующей поправкой на национальную специфику, и европейской литературой. Мотивы эти можно отыскать и у Гете, и у Байрона. Однако в русской классике репродуцирование крестьянской точки зрения на мир приобретает особый смысл. Крестьянской она может быть лишь в достаточно ограниченном смысле – в смысле воспроизведения, например, известных предметно-вещных «мифологем»: желтая нива; березы; полное гумно; изба, покрытая соломой; окно с резными ставнями; крестьянский праздник; пьяные мужики. Но здесь важнее другое: для лирического героя этот поэтический миф природно-деревенского мира с его фундаментальными образными опорами есть истина в последней инстанции, критерий жизненной правды.

 

Эти критерии приобретают особую актуальность в «Песне про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова» (1837). Как известно, произведение было создано на Кавказе, куда поэт был сослан за написание стихотворения на смерть Пушкина. Событие роковой пушкинской дуэли определенным образом сказалось в противостоянии и последующем кулачном сражении купца с опричником. Правда, результат здесь обратный: посягатель на семейные устои Кирибеевич получил по заслугам.

 

В своей статье о стихотворениях Лермонтова 1840 года В.Г. Белинский основную идею «Бородино» трактовал как «жалобу на настоящее поколение, дремлющее в бездействии, зависть к великому прошедшему, столь полному славы и великих дел».[4] Обращаясь к «Песне», критик продолжает: «Здесь поэт от настоящего мира не удовлетворяющей его русской жизни перенесся в ее историческое прошедшее, подслушал биение его пульса, проник в сокровеннейшие и глубочайшие тайники его духа, сроднился и слился с ним всем существом своим, обвеялся его звуками, усвоил себе склад его старинной речи, простодушную суровость его нравов, богатырскую силу и размет его чувства и, как будто современник этой эпохи, принял условия ее грубой и дикой общественности, со всеми ее оттенками, как будто бы никогда и не знавал о других, - и вынес из нее вымышленную боль, которая достовернее всякой действительности, несомненнее всякой истории…»[5]

 

    Фактическая сторона истории здесь, очевидно, условна. Поэт явно стилизует речевой строй своего произведения, тем более что у него есть реальные источники в отечественном историческом фольклоре (см., напр., «Кулачный бой братьев Калашничков с Кострюком»). Эти обстоятельства не скрыты и от взора   Белинского, который художественность «Песни» видит в том, что она «подделывается под лад старинный и заставляет гусляров петь ее». Но гораздо важнее для него то, что «Песня» «представляет собою факт о кровном родстве духа поэта с народным духом… Самый выбор этого предмета свидетельствует о состоянии духа поэта, недовольного современною действительностью и перенесшегося от нее в далекое прошедшее, чтобы там искать жизни, которой он не видит в настоящем…»[6] (Выделено нами. – С.Н., В.Ф.).

 

Лермонтов не зря сдвигает исторический сюжет в сторону балладной любовной темы. И здесь возникает существенный сюжетный поворот, который мог быть свойствен только писателю-реалисту. Ведь воспроизводится не собственно любовная интрига, а столкновение государственного своеволия и принципов купеческого домостроя. Здесь сделан шаг от мифа в чистом виде к романному миросознанию, мировоззрению новой эпохи, которую открыл для России ХIХ век.

 

 Степан Парамонович Калашников с братьями защищает, как и Пушкин, между прочим, честь частного дома, семьи. Причем, готов за это жизнь положить. Таким образом, мы имеем дело с личностным (в рамках той художественной условности, конечно, к которой вольно или невольно прибегает Лермонтов) противостоянием человека - Государству в лице Ивана Грозного и его слуг. Сюжет произведения выстраивается так, что народное мнение обнаруживает явное сочувствие к купцу и его семейству. Вот почему фольклорный финал произведения и окрашивается эпической печалью по герою, казненному «смертью лютою, позорною». Могилка Калашникова «на чистом поле промеж трех дорог» осталась «безымянною». Здесь – народный укор государю, обещавшему царские милости осужденному царским судом купцу. Народная оценка государевых поступков как бы прячется в глубь сюжета, возникая в стороне от самой фигуры царя.

 

Тема частной человеческой судьбы в произведении, сплошь стилизованном под фольклорную историческую песню, развивается на нескольких сюжетных «уровнях». Так во внешне целостной стилизации под историческую песню формируется раскачивающее сюжет противоречие – существенное, пожалуй, для мировоззрения самого Лермонтова.

 

Новый «уровень» частной темы – судьба Кирибеевича. Если «народное мнение», за которое «прячется» Лермонтов, исполнено сочувствием к Калашникову, то почему же тогда так много места в сюжете занимает его обидчик Кирибеевич, его поступки и, главное, его переживания? Мало того, описание гибели опричника от смертельного удара его противника исполнено такого щемящего лиризма, который никак не может быть свойствен фольклору, тем более что в этот момент в нас невольно возникает осуждение Калашникова за излишнюю жестокость и непримиримость.

 

             

             И опричник молодой застонал слегка,

             Закачался, упал замертво;

             Повалился он на холодный снег,

             На холодный снег, будто сосенка,

             Будто сосенка, во сыром бору

             Под смолистый под корень подрубленная…

 

 Здесь «Песня» покидает рамки эпического объективизма, то есть того слоя, который абсолютно точно идентифицируется с «народным мнением» как основой фольклорного образа. Лирическое укрупнение «отрицательного», по всем фольклорным меркам, героя заставляет приглядеться к этой фигуре внимательнее. Поэт возбуждает сочувствие к герою как бы вопреки народному мнению, именующему Кирибеевича «лукавым рабом» царя.

 

Опричник Кирибеевич из роду Скуратовых, вскормленный семьею Малютиной, особо приближен к Ивану Грозному и привык во что бы то ни стало исполнять свои самые рискованные желания. С другой стороны, Иван Васильевич не может позволить, чтобы «дума крепкая» слишком уж овладевала «верным слугой» без его царского на то позволения. Мнительный царь сразу же обвиняет своего слугу в злых умыслах, когда обнаруживает странную для государя задумчивость слуги на пиру. Царь прямо угрожает опричнику казнью.

 

Так государственная власть объявляет свои претензии не только на служебные, так сказать, стороны жизни своего слуги, но и на его частное существование, на его душу, волю, нравственный выбор. При внешнем своеволии Кирибеевича, он находится в полной зависимости от государя. Собственно, само его своеволие обеспечивается его зависимостью от царя, поскольку высота его государственной службы заранее оправдывает любой его незаконный поступок.

 

Нравственно-психологоческая ситуация, в которую попадает «отрицательный», по фольклорным меркам, герой Лермонтова исполнена неподдельного трагизма. Слепо отдавшись в руки безграничной власти Грозного царя, Кирибеевич так же слепо идет против «закона нашего христианского» и в слепоте своей, а может быть, и искренне любя Алену Дмитриевну, принимает на душу грех посягательства на основы чужого частного дома. По сути, сам самодержец подталкивает своего раба к беззаконию, соблазнив его внешней безнаказанностью власти. А такая власть, по своей безнравственной сути, и сама, конечно, беззаконна.

 

 Этот этический вывод, как результат уже не абстрактно фольклорного, а глубоко личностного проникновения во взаимоотношения власти и индивидуальности, в то же время как на фундамент опирается на весь народный строй «Песни» и становится итогом именно народной оценки события.

 

Вместе с тем в круг мировоззренческих этических установок поэмы входит и безусловная необходимость пожалеть виноватого, проникнуться милосердным состраданием к слепо принявшему на душу грех. Как раз из лирического сострадания к Кирибеевичу и вырастает нравственное сопротивление беззаконию власти, посягающей на права, на суверенность духовного мира личности. Поднимая в рамках фольклорной стилизации глубоко личностные проблемы, Лермонтов акцентирует наше внимание на положительной стороне русского народного мировоззрения как основы национальной этики. Здесь находит продолжение нравственная проблематика, поднятая Пушкиным в «Борисе Годунове».

 

Трансформированное в поэме Лермонтова народное мнение – свидетельство присутствия положительной внутренней энергии в традиционном «молчании» русского народа. Это не равнодушная немота (как в «Борисе Годунове»), а потрясение от содеянного, путь к осознанию этической ущербности власти в ее борьбе за собственное упрочение. И в то же время это и прозрение народом собственной вины.

 

В своей «Песне» Лермонтов как бы уточняет, корректирует этический вывод пушкинского «Бориса». Поэт ясно обозначает приоритеты народной оценки деяний Грозного царя, когда, не утрачивая традиционного уважения к верховной власти, народное мнение в лице гусляров-исполнителей песни дает государевым поступкам однозначную нравственную оценку.  

 

Подспудно в размышлениях Лермонтова о взаимоотношениях народа и власти возникают мысли о народном бунте, опять-таки являясь своеобразным продолжением пушкинской традиции в художественном развитии этой темы. Здесь имеет смысл напомнить о раннем стихотворении поэта, носящем условное название «Предсказание»(1830):

                           

                            Настанет год, России черный год,

                            Когда царей корона упадет;

                            Забудет чернь к ним прежнюю любовь,

                            И пища многих будет смерть и кровь;

                            Когда детей, когда невинных жен

                            Низвергнутый не защитит закон;

                            Когда чума от смрадных, мертвых тел

                            Начнет бродить среди печальных сел,

                            Чтобы платком из хижин вызывать,

                            И станет глад сей бедный край терзать;

                            И зарево окрасит волны рек:

                            В тот день явится мощный человек,

                            И ты его узнаешь – и поймешь,

                            Зачем в руке его булатный нож;

                            И горе для тебя! – твой плач, твой стон

                            Ему тогда покажется смешон;

                            И будет все ужасно, мрачно в нем,

                            Как плащ его с возвышенным челом.

 

Это стихотворение было написано под впечатлением крестьянских волнений в России, усилившихся в 1830 г. в связи с эпидемией холеры. И в этих стихах, и в романе «Вадим» (1833 - 1834) Лермонтов как бы признает за народом право на бунт, но изображает бунтующих мрачными красками.

 

По свидетельству исследователей творчества Лермонтова, его ранний роман основан на истинном происшествии. Его действие происходит в Пензенской губернии, в районе Нижне-Ломовского и Керенского уездов, где летом 1774 г. развернулось крестьянское восстание. Некоторые полагают, что описанная Лермонтовым местность – это окрестности села Пачелма, а монастырь, с описания которого начинается роман, - это Нижне-Ломовский монастырь. Рассказы о расправе пугачевцев над помещиками Лермонтов мог слышать от тараханских старожилов, а историю Вадима ему могла рассказать бабушка: среди примкнувших к пугачевцам оказалось несколько помещичьих сыновей.

 

    Сведения эти подчеркивают реальность фактической опоры лермонтовского замысла, хотя портрет его героя, как и обстоятельства, в которые он попадает, носят абсолютно романтический, книжный характер. В то же время Лермонтов наделяет своего героя гротесково преувеличенными чертами собственной внешности и собственными же бунтарскими настроениями и переживаниями.

 

    Рассказывая о том, как в его герое формировался предводитель народного бунта, автор делится своими размышлениями о причинах пугачевских волнений, связанных с вполне определенными характеристиками мировоззрения русского народа. «Умы предчувствовали переворот и волновались: каждая старинная и новая жестокость господина была записана его рабами в книгу мщения, и только кровь их могла смыть эти постыдные летописи. Люди, когда страдают, обыкновенно покорны; но если раз им удалось сбросить ношу свою, то ягненок превращается в тигра: притесненный делается притеснителем и платит сторицею – и тогда горе побежденным!..

 

Русский народ, этот сторукий исполин, скорее перенесет жестокость и надменность своего повелителя, чем слабость его; он желает быть наказываем, но справедливо; он согласен служить – но хочет гордиться своим рабством, хочет поднимать голову, чтоб смотреть на своего господина, и простит в нем скорее излишество пороков, чем недостаток добродетелей! В 18 столетии дворянство, потеряв уже прежнюю неограниченную власть и способы ее поддерживать – не умело переменить поведения: вот одна из тайных причин, породивших пугачевский год!»[7]

 

Едва ли не в радищевском духе объясняет Лермонтов причины бунта злонравием помещиков, не сумевших при смене социальных обстоятельств найти соответствующие нормы взаимоотношений со своими рабами, которые хотели во всяком случае «гордиться своим рабством».

 

Писатель рисует образ помещика Палицына, не знающего границ своим низким страстям, подобно пушкинскому Троекурову. Читатель из уст страшного горбуна Вадима узнает историю нравственных преступлений злонравного дворянина, погубившего своего друга, забравшего к себе трехлетнюю дочь последнего, чтобы позднее воспользоваться ее юной красотой для услаждения своих низких страстей. Душа самого Вадима не случайно пылает мрачным   пламенем мести: ведь он - сын погубленного дворянина и брат Ольги, взятой для утех Палицына.

 

По замыслу автора, живущий ужасными мстительными страстями Вадим, связавшийся с восставшими и поощряющий их страшные деяния, есть прямое воплощение самой жестокой и кровавой стороны народного бунта, действительно, безжалостного и беспощадного. Читатель видит разнузданную в своих мстительных страстях толпу, становится свидетелем страшных казней не только тех, кто своим злонравием заслужил наказания, но и дворян достойных, существ невинных. Мрачный пафос неоконченного романа Лермонтова, отмеченного юношеским романтическим максимализмом, состоит в простой мысли: злонравие представителей правящего класса порождает катастрофы стократ ужаснейшие, нежели сами преступления злонравных. Тут молодой поэт ни на йоту не отходит в своих мировоззренческих установках от пафоса отечественных просветителей ХVIII века. В то же время страшные картины преступлений восставшей толпы невольно заставляют думать о некой внутренне присущей этой толпе страсти к разрушению, независимо от наличия или отсутствия злонравия среди дворянского сословия.

 

 Пройдет еще несколько лет, и в своем зрелом романе «Герой нашего времени» (1841) Лермонтов в гораздо более реалистических красках изобразит мировоззрение и характер взаимоотношений образованного слоя российского дворянства и представителей иных классов, в том числе и представителей народной массы.

 

Сюжет «Героя нашего времени» -  типично романный: испытательное странствие героя. Читатель, во-первых, знакомится с путешествующим русским офицером-повествователем, который сам в пути наталкивается на другого странника – ветерана кавказских войн штабс-капитана Максима Максимыча. История же, рассказанная штабс-капитаном, - это вновь история странничества главного героя романа – Григория Александровича Печорина. Во-вторых, читатель узнает, что это странничество не только физическое – во времени и пространстве, но и духовное, как свидетельствуют дневники Печорина.

 

Важно отметить, что довольно сложное в сюжетно-жанровом построении произведение отвергает возможность романтического отрыва от социально-психологической и социально-исторической реальности 1840-х годов, от действительных примет становящегося мировоззрения дворянского интеллигента той поры.

 

Жанр «Героя нашего времени» – это и путевые заметки, которые ведет офицер-повествователь и в которые внедряется экзотическая горская повесть «Бэла» вместе с бытовой зарисовкой на тему встречи Максима Максимовича с Печориным. Это, в то же время, и дневниковые записи из «Журнала Печорина», внутри которого хорошо различаются и авантюрная разбойничья повесть о «честных контрабандистах» («Тамань»), и светский роман-интрига «Княжна Мери», и авантюрно-философская, с мистическим оттенком новелла («Фаталист»).

 

Взаимодействуя в целостном теле романа, эти жанры дают не сумму, а новое качество. Авантюрные сюжеты, оформленные в духе современной Лермонтову романтической романистики и по внешним признакам явно вымышленные, вступают в контрапунктические взаимоотношения с документальной прозой путевых заметок и дневниковых записей, то есть фактически с самой жизненной правдой (в художественно условной, конечно, системе романа). Так, повесть «Бэла», с ее горской экзотикой, погружена в абсолютно прозаическую атмосферу нелегких казенных передвижений повествователя и Максима Максимыча. В результате появляется масса прозаических подробностей, «обытовляющих» приподнятый романтизм истории о несчастной Бэле. Рассказ штабс-капитана начинается с описания толпы обнищавших горцев, подъема на «проклятую гору», что сопровождается тележным скрипом и изматывающими душу криками работников, жаждущих получить «на водку». Здесь и подробное описание неуютной сакли, прикрепленной одним боком к скале, трех мокрых ступеней, по которым русские офицеры попадают внутрь.

 

 «Ощупью вошел я и наткнулся на корову (хлев у этих людей заменяет лакейскую). Я не знал куда деваться: тут блеют овцы, там ворчит собака. К счастию, в стороне блеснул тусклый свет и помог мне найти другое отверстие наподобие двери. Тут открылась картина довольно занимательная: широкая сакля, которой крыша опиралась на два закопченные столба, была полна народа. Посередине трещал огонек, разложенный на земле, и дым, выталкиваемый обратно ветром из отверстия в крыше, расстилался вокруг такой густой пеленою, что я долго не мог осмотреться…»[8]

 

Все это отчасти напоминает радищевское описание избы русского крестьянина в его знаменитом «Путешествии…». Для русского европейца, только что прибывшего из заграничного обучения, изба представлялась такой же экзотикой, как и для «цивилизованных» русских офицеров «дикий» образ жизни горских племен. Правда, русские офицеры у Лермонтова далеки от разоблачительных речей в адрес имперских властей. Они гораздо спокойнее, точнее, равнодушнее воспринимают описанные картины. Ничего, кроме снисходительного презрения к «дикарям» и условиям их жизни не слышно в репликах офицеров: «Жалкие люди!» (повествователь), «Преглупый народ!» (Максим Максимыч).

 

В таком же духе строится описание продолжения путешествия, как бы рассекающее историю Бэлы на две неравные части. «Подложили цепи под колеса вместо тормозов, чтоб они не раскатывались, взяли лошадей под уздцы и начали спускаться; направо был утес, налево пропасть такая, что целая деревушка осетин, живущих на дне ее, казалась гнездом ласточки; я содрогнулся, подумав, что часто здесь, в глухую ночь, на этой дороге, где две повозки не могут разъехаться, какой-нибудь курьер раз в десять в год проезжает, не вылезая из своего тряского экипажа. Один из наших извозчиков был русский ярославский мужик, другой осетин: осетин вел коренную под уздцы со всеми возможными предосторожностями, отпрягши заранее уносных, - а наш беспечный русак даже не слез с облучка! Когда я ему заметил, что он мог бы побеспокоиться в пользу хотя моего чемодана, за которым я вовсе не желал лазить в эту бездну, он отвечал мне: «И, барин! Бог даст, не хуже их доедем: ведь нам не впервые», - и он был прав: мы точно могли бы не доехать, однако ж все-таки доехали, и если б все люди побольше рассуждали, то убедились бы, что жизнь не стоит того, чтоб об ней так много заботиться…»[9]

 

Как видно, победы цивилизации для наших отечественных колонизаторов заключаются прежде всего в том, что, в отличие от «жалкого» и «преглупого» осетинского мужика-«дикаря», наш ни в грош не ценит собственную жизнь, как, впрочем, и жизнь своего господина вместе с его добром, целиком полагаясь на знаменитый русский «авось». А представитель русского же образованного слоя превращает приметы низовой ментальности в некую философию, что в единстве своем оборачивается одной из существенных характеристик русского мировоззрения в целом. Хотя Лермонтов об этом и не говорит, но принимая во внимание только что отмеченное, мы вправе предположить и еще одну характерную особенность нашего национального мировоззрения, а именно – его принципиальную иррациональность.

 

Выступая в роли колонизаторов и совершенно не прикрываясь никакими рассуждениями о государственной необходимости, террористической опасности и прочих стандартных в этом случае оговорках, русские офицеры на Кавказе – в основном выходцы из помещичьих семей, в массе своей просто лениво и незатейливо проживают жизнь. Создается впечатление, что они даже не заботятся о том, чтобы использовать свое положение для личного обогащения, как это обычно делали колонизаторы из других стран. Очевидно, что типичная для них форма поведения, о чем в свое время напишет и Л.Н. Толстой, это лениво-посредственное, без усердия и заботы о достижении цели, исполнение воли царя. То есть, ведут они себя как люди, несущие повинность и делающие вынужденную работу, как титулованные или нетитулованные холопы, посланные исполнять свой крепостной «урок» в виде завоевания чужих территорий.   

 

Приведенные фрагменты путевых заметок из романа явно конфликтуют с экзотикой картин горской повести о Бэле. Но ведь именно здесь, в такой же нищете и привычном неуюте живет и девушка, и ее брат, и ее отец, и абрек Казбич. Это их мир, освоенный ими, родной для них. Русские офицеры вместе со своей обслугой тоже живут здесь и вроде бы привычно живут. Но для них этот мир так и не становится своим, а остается миром «преглупых», «жалких» дикарей. Да он и не может никогда стать для них «своим», ведь завоевывают они его для своего господина – русского царя, а им самим от этого, даже успешного завоевания, пользы никакой не будет, тем более – пользы личной. (Последнее уточнение особенно важно, ведь в центре повествования – не заурядные исполнители чужой воли, а мыслящие и глубоко чувствующие передовые люди своего времени).   

 

 В таком контексте становится очевидным, что авантюрно-мелодраматическая фабула «Бэлы» есть мир горцев, но преображенный романтическим взглядом, брошенным не изнутри этой жизни, а из цивилизованного Петербурга, сквозь романтику прозы, скажем, Бестужева-Марлинского.

 

Атмосфера и интонации путевых записок – переживание происходящего. Здесь – равнодушное презрение русских к горским племенам, причем, не только со стороны Печорина, для которого Бэла - очередная забава, скрашивающая скуку кавказской службы, но и со стороны доброго Максима Максимыча. Штабс-капитан хоть и считает, что похищение Бэлы «нехорошее дело», но не особенно этому «делу» сопротивляется – между тем как по правилам самой службы обязан был это сделать, являясь командиром Печорина. Более того. По адресу юного брата Бэлы - Азамата, когда узнает, что тот пропал без вести, спокойно заключает: «Верно, пристал к какой-нибудь шайке абреков, да и сложил буйную голову за Тереком, или за Кубанью: туда и дорога!..»

 

Такова природа русского имперского «интернационализма» в его, можно сказать, истоках. Здесь есть что-то от отношения белых колонизаторов к цветнымдикарям, которые, с точки зрения «цивилизованного» великого народа, даже и не совсем люди, к которым могут быть применимы этические критерии государствообразующей нации.

 

Как выглядит этот «интернационализм» на уровне доброго, но не очень образованного, скажем так, «неокультуренного» Максима Максимыча, мы видим. И готовы простить симпатичному герою его «великорусский» шовинизм, снисходительный взгляд на «меньших братьев» «кавказской национальности», хотя бы в силу тягот той службы, которую этот ветеран из дня в день несет на чужой стороне, без дома, без семьи. Но, познакомившись позднее, например, с известными рассказами А.П. Чехова «Дочь Альбиона» и «На чужбине», мы увидим, как этот взгляд трансформируется на протяжение полувека.

 

   Но вернемся к лермонтовскому роману, где со всей очевидностью мы видим столкновение двух абсолютно чужих друг другу миров: европеизированной, цивилизованной Российской Империи и «дикого» Востока в лице горских племен (осетин, черкесов и т.д.). При этом Максим Максимыч смотрит на мир горцев глазами, можно сказать, «простого» человека, близкого народному миросознанию, глазами служаки-кавказца, а взгляд путешественника и Печорина скорректирован европейским воспитанием, да и образ жизни этих людей в значительной степени отъединен от кавказской службы. И поэтому, несмотря на известное единство взгляда русского человека на кавказских «дикарей», штабс-капитан все же ближе миру горцев. Он - своеобразное связующее звено между ними и Печориным, но в то же время, как и семья Бэлы, жертва равнодушия и эгоизма русского европейца. Не случайно, в раздражении, штабс-капитан ставит на одну доску и Печорина, и путешественника: «Вы молодежь светская, гордая». И действительно, с точки зрения путешественника, переживания Максима Максимыча не более, чем «старые заблуждения».

 

И здесь возникает существенная для отношений самих русских проблема: для Максима Максимыча Печорин едва ли не такой же иностранец, как далекие французы или англичане; ему, действительно, гораздо ближе какой-нибудь Казбич, нежели его чистенький, беленький подчиненный Григорий Александрович Печорин. Дистанция между ними едва ли не большая, чем между любым иностранцем и штабс-капитаном – это и есть, кстати говоря, показанная в романе Лермонтова дистанция между русским дворянским интеллигентом и народом.

 

В этом смысле примечателен предшествующий разлуке диалог капитана и повествователя о «странностях» Печорина. Он как бы предваряет, по интонации и роли в сюжете, заключительную беседу Максима Максимыча с Печориным о предопределении. Здесь - та же наивная «невключенность» кавказского служаки в тонкости духовной жизни его «высоких» соплеменников.

 

«Что за диво! Скажите-ка, пожалуйста,… вы вот, кажется, бывали в столице, и недавно: неужто тамошняя молодежь вся такова?

Я отвечал, что много есть людей, говорящих то же самое; что есть, вероятно, и такие, которые говорят правду; что, впрочем, разочарование, как и все моды, начав с высших слоев общества, спустилось к низшим, которые его донашивали, и что нынче те, которые больше всех и в самом деле скучают, стараются скрыть это несчастие, как порок. – Штабс-капитан не понял этих тонкостей, покачал головою и улыбнулся лукаво:

-А все, чай, французы ввели моду скучать?

-Нет, англичане.

-Ага, вот что!.. … да ведь они всегда были отъявленные пьяницы!»[10]

Повестователь, как и Печорин, извиняет штабс-капитану его светское «невежество», снисходя до «дикарской» малой осведомленности собеседника из «низших слоев общества», пока еще ничего не ведающего о той моде скучать, которую постигли люди из печоринской среды и которые поэтому рифмуются в сознании «простого» человека с «отъявленными пьяницами англичанами».

 

В этом диалоге есть ироническая оценка наивности штабс-капитана, его известной ограниченности, но есть в то же время и гораздо более суровая оценка закрытых в своих «европейских» комплексах русских дворян образованного слоя. Фактически, Максим Максимыч своими комментариями к странностям сослуживца низводит их из области демонической в область прозаического течения жизни. В этом, можно сказать, состоит здоровая стихийная мудрость кавказского ветерана. Она сродни той мудрости, которую демонстрирует «дядя» ветеран в балладе «Бородино». Она, пожалуй, сродни и мудрости капитана Тушина из «Войны и мира» Л.Н. Толстого, хотя толстовский герой кажется нам гораздо более философичным, нежели его лермонтовский предшественник.

 

Итак, мы видим, как в реалистической прозе М.Ю. Лермонтова прозой же обыденной жизни поверяются романтические фабулы русской литературы этого периода, заимствованные во многом из литературы европейской, как и мировоззрение дворянского сословия, живущего с оглядкой на кумиров, вроде Байрона и Наполеона.

 

В «Журнале Печорина» мы наблюдаем ту же корректировку традиционных романтических фабул прозаизмами естественного течения жизни. Так, вся лихо закрученная история приключений героя в Тамани разворачивается в «самом скверном городишке из всех приморских городов России», в унылой, убогой среде, напоминающей описание сакли в начале романа. «Я вошел в хату: две лавки и стол, да огромный сундук возле печи составляли всю ее мебель. На стене ни одного образа… В разбитое стекло врывался морской ветер. Я вытащил из чемодана восковой огарок и, засветив его, стал раскладывать вещи, поставил в угол шашку и ружье, пистолеты положил на стол, разостлал бурку на лавке, казак свою на другой; через десять минут он захрапел…»[11]

 

Это проза, которую, кстати говоря, высоко оценил А.П. Чехов, сам большой мастер прозаического воплощения обыденного течения жизни. Но воображение Печорина, подпитанное соответствующим воспитанием, соответствующей культурой, вносит свои интонации в развитие сюжета – дневник-то его. Здесь и мальчик-слепец приобретает романтическую мистическую странность, и девушка выглядит то гетевской Миньоной, то ундиной из литературных образцов немецкого романтизма. Печорин пытается воздействовать на событие (хотя бы и в своем воображении) так, чтобы оно приобрело романтическую окраску в духе известных ему литературных примеров, весьма далеких от реальности. Реальная жизнь «честных контрабандистов» настолько же чужда Печорину, как и жизнь горцев. Ни той, ни другой и дела нет до «демонизма» Печорина, которым он покоряет Мери Лиговскую. Не случайно так насмешливо прозаичен финал «Тамани», окрашенный собственно авторскими интонациями.

 

«Я возвратился домой. В сенях трещала догоревшая свеча в деревянной тарелке, и казак мой, вопреки приказанию, спал крепким сном, держа ружье обеими руками. Я его оставил в покое, взял свечу и пошел в хату. Увы! Моя шкатулка, шашка с серебряной оправой, дагестанский кинжал, - подарок приятеля, - все исчезло. Тут-то я догадался, какие вещи тащил проклятый слепой. Разбудив казака довольно невежливым толчком, я побранил его, посердился, а делать было нечего! И не смешно ли было бы жаловаться начальству, что слепой мальчик меня обокрал, а восемнадцатилетняя девушка чуть-чуть не утопила? Слава Богу, поутру явилась возможность ехать, и я оставил Тамань. Что сталось со старухой и с бедным слепым – не знаю. Да и какое дело мне до радостей и бедствий человеческих, мне, странствующему офицеру, да еще и с подорожной по казенной надобности!..»[12]

 

Это едва ли не чеховский амбивалентный финал, переводящий иронической интонацией все романтическое приключение в совершенно иную жанровую, стилевую и идейную плоскость. Берет свое и торжествует проза российской жизни, которой совершенно неадекватны романтические игры Печорина с образами собственного воображения. Герой Лермонтова хочет формировать событие жизни по меркам своего социально-культурного опыта, как бы приподнимая его над унылостью его собственного существования. Но сама жизнь этому сопротивляется. Она оказывается шире, сложнее, чем то, что из нее хочет в своем миросознании соорудить скучающий русский интеллигент 1840-х годов.

 

«Жанр» собственного поведения в обществе заботит Печорина больше, чем «жанр» текущей жизни, а поэтому ему всякий раз приходится над этой жизнью как бы совершать насилие, втискивая ее в знакомые ему и для него желанные «жанровые» рамки, отчего страдает не сама жизнь, а именно он – странствующий русский офицер-дворянин, «да еще с подорожной по казенной надобности». В этой нестыковке реальной русской жизни и мировоззрения русского же дворянского интеллигента и заключена, на наш взгляд, существенная проблема национальной нашей ментальности, с предельной резкостью обозначенная в лермонтовском творчестве. Эту характеристику нашего мировоззрения, встречающуюся, конечно, и в других культурах, можно было бы представить как попытку «состыковать» собственные фантазии о жизни с самой жизнью, а иногда и более – попытаться перестроить или даже сломать жизнь под собственные фантазии. Безжалостно и неумолимо, не учитывая логики и имманентных целей самой жизни.

 

В центральной части своего дневника «Княжна Мери» Печорин -сознательно или нет - создает светский роман с изощренной любовной интригой. Но романтически описывая свои приключения, он захватывает такие «обертоны», которые никак не могли быть запланированы предусмотренным им жанром. Испытания Печорина здесь состоят, конечно, не в его взаимоотношениях с Мери или Верой, и не в дуэли с несчастным Грушницким, а в том, что все эти события есть составляющие целостного потока жизни, с множеством других судеб, и как раз этот поток - главный «оппонент» лермонтовского героя.

 

Вместе с тем, наступившие после восстания декабристов новые времена и cопутствующие им новые нравы, а также содержание как самого жизненного потока, так и противостоящего ему лирического героя претерпело существенные перемены. Возможность рассмотреть это более внимательно предоставляет сравнение анализировавшейся нами ранее пушкинской повести «Выстрел» и включенной в лермонтовский роман линии конфликта Печорина с Грушницким. Как мы помним, в «Выстреле» обе дуэли Сильвио с графом по сути являются проверками порядочности и чести последнего. Второй проверки граф не выдерживает: при визите Сильвио к нему в имение он сперва проявляет недопустимую слабость, соглашаясь тянуть жребий вторично, а затем – снова стреляя в противника. В этой связи знаменательны последние слышанные нами слова Сильвио в адрес графа: «…Я видел твое смятение, твою робость; я заставил тебя выстрелить по мне, с меня довольно. Будешь меня помнить. Передаю тебя твоей совести»[13]. И Сильвио, и автор, и мы, читатели, понимаем, что это не пустые слова и граф теперь действительно обречен на суд собственной чести. А содержащийся в повести рассказ об этом событии самого графа, равно как и присутствующая в нем его оценка себя прошлого, показывают, что урок даром не прошел.        

 

Иное время, иные нравы и иную развязку рисует автор «Героя нашего времени». Как помним, повод к дуэли проистекал из того, что Грушницкий и его приятель драгунский капитан делают неудачную попытку схватить Печорина, когда он ночью спускался с балкона дома, в котором жила княжна, а затем Грушницкий имеет низость не только рассказать об этом в офицерском обществе публично и порицать княжну («Какова княжна? а? Ну, уж, признаюсь, московские барышни!»), но и назвать имя Печорина.

 

Печорин предлагает Грушницкому извиниться, но получает отказ. В свою очередь драгунский капитан толкает новоиспеченного офицера совершить подлость – обмануть и убить Печорина во время дуэли (его пистолет предполагается оставить без пули) и тот соглашается. Далее мы наблюдаем несколько попыток со стороны Печорина фактически спасти Грушницкого от бесчестья, что в понятиях Печорина важно: «…Теперь он должен был выстрелить на воздух, или сделаться убийцей»; «Я несколько минут смотрел ему пристально в лицо, стараясь заметить хоть легкий след раскаяния»; «Подумайте хорошенько: не говорит ли вам чего-нибудь совесть?» и т.п. Это, однако, не помогло: для молодого Грушницкого эти ценности не существуют.

 

  Итак, в обоих сюжетах – у Пушкина и Лермонтова, конечная инстанция, к которой идет апелляция, - совесть, честь. Но в одном случае она, хотя и не сразу, откликается, а во втором остается глуха[14].

 

Есть и еще одно отличие, касающееся глубины проявлений изображаемых художниками персонажей. Так, если у Пушкина герои подаются все же как бы со стороны, объективно, то у Лермонтова сам герой активно размышляет и делает свои размышления предметом рассмотрения читателя. Конечно, дело здесь и в том, что избранный Лермонтовым жанр – дневник. Однако, как представляется, первичным для автора «Героя» было намерение ввести читателя в душу Печорина, показать его как бы изнутри, что и вызвало к жизни жанр дневникового изложения.

 

Таким образом, мы получаем возможность наблюдать за внутренней жизнью главного персонажа, в том числе – и за движениями составных элементов его мировоззрения. В отличие от пушкинского, лермонтовский герой начинает активно рефлектирует, анализирует себя, доходя до самых последних своих глубин. Вот как признается на этот счет сам Печорин: «Я давно уже живу не сердцем, а головою. Я взвешиваю, разбираю свои собственные страсти и поступки с строгим любопытством, но без участия. Во мне два человека: один живет в полном смысле этого слова, другой мыслит и судит его; первый, быть может, через час простится с вами и миром навеки, а второй… второй?»[15]       

 

В целом, построение сюжета в романе «Герой нашего времени» таково, что его герои переправляются из одной системы верований, представлений, этических норм – в другую. Из одной, твердой системы ценностей, в другую – менее твердую. Из православной России - в земли с иным языком, иной культурой. А с точки зрения самих героев – в земли дикие, к дикарям. И романные странники – это не просто русские, а русские европейского воспитания. В их речи то и дело возникают имена европейских же кумиров (Байрон, Гете, Скотт, Бальзак, Стендаль, Руссо и др. – в подтексте их гораздо больше), указывая на истоки мировоззрения и поведения героев.

 

Своеобразным Вергилием в этом «диком» мире оказывается Максим Максимыч. Взглянем на него со стороны лермонтовского очерка «Кавказец»: он - «…существо полурусское, полуазиатское; наклонность к обычаям восточным берет над ним перевес, но он стыдится ее при посторонних, то есть при заезжих из России. Ему большею частью от 30 до 45 лет; лицо у него загорелое и немного рябоватое; если он не штабс-капитан, то уж верно майор… Настоящий кавказец человек удивительный, достойный всякого уважения и участия. До 18 лет он воспитывался в кадетском корпусе и вышел оттуда отличным офицером; он потихоньку в классах читал «Кавказского пленника» и воспламенялся страстью к Кавказу… Наконец он явился в свой полк, который расположен на зиму в какой-нибудь станице, тут влюбился, как следует, в казачку…; все прекрасно! сколько поэзии! Вот пошли в экспедицию; наш юноша кидался всюду, где только провизжала одна пуля… Он во сне совершает рыцарские подвиги – мечта, вздор, неприятеля не видать, схватки редки, и, к его великой печали, горцы не выдерживают штыков, в плен не сдаются, тела свои уносят. Между тем жары изнурительны летом, а осенью слякоть и холода. Скучно! промелькнуло пять, шесть лет: все одно и то же… Между тем хотя грудь увешана крестами, а чины нейдут. Он стал мрачен и молчалив; сидит себе да покуривает из маленькой трубочки… Казачки его не прельщают, он одно время мечтал о пленной черкешенке, но теперь забыл и эту почти несбыточную мечту…

 

…Чуждый утонченностей светской и городской жизни, он полюбил жизнь простую и дикую; не зная истории России и европейской политики, он пристрастился к поэтическим преданиям народа воинственного. Он понял вполне нравы и обычаи горцев, узнал по именам их богатырей, запомнил родословные главных семейств… Страсть его ко всему черкесскому доходит до невероятия... О горцах он вот как отзывается: «Хороший народ, только уж такие азиаты! Чеченцы, правда, дрянь, зато уж кабардинцы просто молодцы; ну есть и между шапсугами народ изрядный, только все с кабардинцами им не равняться, ни одеться так не сумеют, ни верхом… хотя и чисто живут, очень чисто!»

 

…Хотя ему порой служба очень тяжела, но он поставил себе за правило хвалить кавказскую жизнь; он говорит кому угодно, что на Кавказе служба очень приятна.

 

Но годы бегут, кавказцу уже 40 лет, ему хочется домой, и если он не ранен, то поступает иногда таким образом: во время перестрелки кладет голову за камень, а ноги выставляет на пенсион; это выражение там освящено обычаем. Благодетельная пуля попадает в ногу, и он счастлив. Отставка с пенсионом выходит, он покупает тележку, запрягает в нее пару верховых кляч, и помаленьку пробирается на родину…»[16]

 

Портрет кавказца сопрягается с фигурой Максима Максимыча и еще раз подчеркивает ее сугубую прозаичность, Вряд ли здесь можно говорить о каком-то определенном мировоззрении – в человеке, воспитанном убогой средой, ограниченной условиями кавказской службы. В нем сформировались определенные социально-психологические реакции на те или иные события ставшей привычной для него жизни, в том числе и во взаимоотношениях с представителями горских племен. Вряд ли он сможет толком объяснить, почему, например, черкесы лучше чеченцев. Так установилось в его восприятии, по логике, совершенно необъяснимой, поскольку его реакции – это, скорее, социальные условные рефлексы, чем результат работы сознания. Между тем за образом Максима Максимыча стоит то, что можно назвать народным мировоззрением в его типичном выражении.

 

В силу известной наивности, неиспорченности европейским воспитанием Максим Максимыч более адекватно реагирует на вполне искусственные забавы скучающего интеллигента Печорина. И это происходит потому, что в персонажах разворачивающихся перед нами «экзотических» историй он видит все же живых людей. Вот его непосредственная оценка истории Бэлы: «…а мне так, право, грустно, как вспомню. Славная была девочка: эта Бэла! Я к ней, наконец, так привык, как к дочери, и она меня любила. Надо вам сказать, что у меня нет семейства: об отце и матери я лет 12-ть уже не имею известия, а запастись женой не догадался раньше, - так теперь уж, знаете, и не к лицу; я и рад был, что нашел кого баловать».[17]

 

Так фигура Максима Максимыча приобретает в романе все большую объемность и, нужно сказать, круто поворачивает сюжет романтического мифа в сторону самой реальной жизни, а значит, превращает довольно абстрактных романтических героев в живых людей, возвышенную экзотику – в страшную своим прозаизмом драму. Максим Максимыч, травмированный хроническим солдатским бездомьем, ищет тепла в каждом новом человеке, пытаясь создать нечто вроде семейного очага в своем скитальческом одиночестве, что совершенно чуждо Печорину, например. Но ведь именно его, Печорина, штабс-капитан сразу же принимает как своего. В этом один из секретов существования Максима Максимыча как народного типа в чужом жизненном пространстве: он пытается его обжить, одомашнить. Для него Казбич хоть и разбойник, а все-таки кунак.

 

На фоне Максима Максимыча Печорин, с его байроническими исповедями, воспринимается как фигура довольно искусственная, во всяком случае, внешняя живому течению жизни. Перед нами живой труп в социально-психологическом смысле. Не случайно с его дневниковыми записями как повествователь, так и читатель знакомятся уже после смерти героя – по сути, знакомятся с дневниками мертвеца.

 

Важна для понимания образа Печорина новелла о его последней встрече с Максимом Максимычем, которую наблюдает и повествователь. И эта новелла интересна своими путевыми подробностями, среди которых для Максима Максимыча всегда найдется естественное место, но Печорин среди них выглядит более, чем экзотически, а иногда попросту смешно («бальзакова кокетка»). Так, о появлении Печорина читатель получает сигнал по щегольской коляске, совершенно, кажется, не приспособленной к таким дорогам, и по зазнавшемуся лакею-холую, очень желающему походить на барина. Все это и есть Печорин – то есть та искусственная жизнь, которую он вокруг себя формирует. Может быть, поэтому портрет героя отдает восковой кукольностью и в печоринской фигуре, и во всем, что происходит вокруг него и с ним, ощущается его приговоренность к духовной смерти.      Недолгое пребывание здесь мертвеца обдает всех крещенским холодом: «Поневоле сердце очерствеет и душа закроется… Я уехал один», - заключает свое повествование странствующий офицер.

 

Это и есть, кажется, естественный финал истории Печорина, который показывает, что никакого Печорина на самом деле нет, а есть миф или, еще точнее – мистификация. Записки из страны Мертвого. Вот что, в конце концов, постигает повествователь в ходе своего странствия. Можно согласиться с тем, что приговор поколению Печорина, оглашенный лермонтовской «Думой», имеет непосредственное отношение к романному образу, к образу представителя русской дворянской интеллигенции, на каком-то этапе истории исчерпавшей свои духовные силы в изнурительной борьбе с самой собой.

 

Следы этой борьбы читатель находит в «Журнале Печорина». Но эта часть романа есть лишь подтверждение исчерпанности духовного «Я» героя. Это очевидно по его байроническим исповедям – фактическому свидетельству изжитости этой модели как в жизни, так и в литературе.

 

Интересное наблюдение сделал в свое время В. Турбин, сопоставляя признания героя бестселлера Ф. Булгарина «Иван Выжигин» (1829) и монологи Печорина в «Герое нашего времени». «Критика бездушия русской аристократии входила в идеологическую концепцию Булгарина: «Но душа моя создана для деятельности, для сильных ощущений, а светская жизнь есть не поприще для деятельности, а только беспокойный сон… Сердце мое чего-то жаждало; я искал наслаждений и не находил… Но я не хотел ни быть рабом скоропреходящих женских прихотей, ни обманывать женитьбою…» - изливается Выжигин. «… Рабом я быть не могу, а повелевать… - труд утомительный…» – рассуждает Печорин. И еще: «Я часто себя спрашиваю, зачем я так упорно добиваюсь любви молоденькой девочки, которую обольстить я не хочу и на которой никогда не женюсь?» И далее у Турбина: «Излияния о пошлости светского общества, жалобы на его бесплодность – ими полон роман, который Лермонтов нескрываемо ненавидел. «Находясь в беспрерывном рассеянии в большом свете, я искал еще рассеяния! Но у нас, для светского человека, нет середины между скукою и развратом. Науки, искусства, художества только распускаются, и много, когда цветут в большом свете, и никогда не приносят плодов зрелых, могущих питать душу, дремлющую в бездействии». Да нет, не Печорин все это написал! И не с лермонтовской «Думы» все это списано – про плоды, которые не созревают, и про душу, дремлющую в бездействии. А у Выжигина все это найдено и зло спародировано.

 

   «Я … сказал, приняв глубоко тронутый вид…», «Я… принимаю смиренный вид…», «Я … принял серьезный вид», - то и дело признается Печорин. Много «видов» он принимает: и серьезный, и тронутый, и смиренный. И вид меланхолически сурового обличителя светской жизни и нравов тоже…

   … Так кто же убил Грушницкого?

   Грушницкого убил некто, носивший маску Выжигина»[18]

 

Маски героя не дают пробиться к его лицу, если таковое и имеется. Становится ясно, что перед читателем не человек и даже, может быть, не духовный мертвец, а некая мировоззренческая абстракция, усиленная стараниями ее носителей.

 

Кстати, у Печорина в романе масса двойников: Вернер, Грушницкий, Вулич. Все они в той или иной мере воплощают его жизненную программу. Печорин и воспринимает их как свое продолжение. Он выносит им свои определения, не предполагая, что они могут выходить за их рамки. А они нарушают эти границы, превращаясь в живых людей, судьбами которых пытается жонглировать герой-мистификация.

 

«Княжна Мери» заканчивается еще одной мистификацией в байроническом духе: «Нет, я бы не ужился с этой долею! Я, как матрос, рожденный и выросший на палубе разбойничьего брига, его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце…»[19] и т.д. Этот монолог толкуется в литературоведении как утверждение мятежного духа Печорина, сродного героя лермонтовских поэм, его лирическому герою (в «Парусе», например).

 

Та романтическая модель поведения, которую разыгрывает Печорин, действительно имела отношение к лирике Лермонтова, и в лирическом монологе она соответствует своему романтическому пафосу. Но в полифонии романа, в пересечении и взаимодействии голосов многообразной жизни этот пафос пародийно снижается. Бесплодность печоринской игры проглядывает в убожестве тех сюжетных схем, которые он разыгрывает. Другое дело, какие жертвы они порождают в жизни. Кроме этой игры, других целей у Печорина нет. Он вампирически произрастает в этой игре, используя живых людей в качестве ее невольных участников.

 

Окончательное разоблачение демонического вампиризма и всего комплекса его этико-философских толкований происходит в новелле «Фаталист». Романтическое событие новеллы вырастает из прозы быта, как это вообще присуще роману Лермонтова. Существует описание места, которое в «Фаталисте» стало прообразом казачьей станицы. В годы Кавказской войны, как и все линейные станицы, она представляла укрепленный пункт, окопанный рвом, обнесенный земляным валом и плетеным тыном. Червленная занимала пространство прямоугольника, в длину около двух верст и в ширину около версты. Жизнь станицы была до крайности сжата и скучена. В ней умещалось все домашнее и полевое хозяйство казака. К ночи люди спешили в станицу. Ворота, а их было пять, наглухо запирались, возле ставили охрану, на сторожевую вышку поднимались казаки, а на Тереке располагались секреты.

 

 В этой среде является двойник Печорина – Вулич, очерченный однотонной романтической краской. В этой же среде происходит совершенно чуждая ей философская дискуссия на мистическую тему о предопределении, во многом спровоцированная скукой кавказской службы.

 

Автор открыто иронизирует над своим героем. Он заставляет его пофилософствовать, обратившись к небу и звездам, чтобы тот споткнулся о свинью, погубленную казацкой шашкой. Достаточно соизмерить дистанцию между романтическими испытаниями на тему фатума и разрубленной надвое свиньей, чтобы увидеть меру снижающей иронии автора. Не нужно забывать к тому же, что перед этим той же шашкою был зарублен и демонический Вулич, срифмовавшись таким образом с нечистым животным.

 

Финал новеллы, а он оказывается и финалом всего романа, выглядит сокрушительным приговором определенной части русской дворянской интеллигенции, оказавшейся к середине Х1Х века в своеобразном мировоззренческом тупике. И «приговор» этот произносит не автор, далекий от каких-либо завершающих определений по отношению к своим героям, а произносит его, сам того не подозревая, простодушный Максим Максимыч.

 

«Возвратясь в крепость, я рассказал Максиму Максимычу все, что случилось со мною и чему я был свидетель, и пожелал узнать его мнение насчет предопределения. Он сначала не понимал этого слова, но я объяснил его как мог, и тогда он сказал, внимательно покачав головою:

- Да-с, конечно-с! Это штука довольно мудреная!.. Впрочем, эти азиатские курки часто осекаются, если дурно смазаны, или недовольно крепко прижмешь пальцем, признаюсь, не люблю я также винтовок черкесских; они как-то нашему брату неприличны: приклад маленький, - того и гляди, нос обожжешь… Зато уж шашечки у них – просто мое почтение!

 Потом он промолвил, несколько подумав:

- Да, жаль беднягу… черт же его дернул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уже так у него на роду было написано!..

Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений»[20]

 

 Напомним, однако, о чем рассказал простодушному штабс-капитану Печорин, вернувшись из станицы в крепость. А рассказал он о том, как интеллигентные русские офицеры, «наскучив бостоном и бросив карты под стол», стали рассуждать – от скуки опять же – о том, «что мусульманское поверье, будто судьба человека написана на небесах, находит и между христианами многих поклонников». И, наконец, когда спор зашел в тупик некто поручик Вулич, серб и страстный игрок, предложил на деле проверить тезис о предопределении. Он приложил себе дуло пистолета к виску и нажал курок, произошла осечка. Между тем вездесущий Печорин обнаружил на его лице следы смерти, о чем и сообщил храброму поручику. И действительно, через некоторое время его, возвращающегося с этой занимательной офицерской вечеринки, зарубил пьяный казак. А самого казака удачно пленил, также решивший испытать судьбу, Печорин. Но перед этим, возвращаясь в крепость и размышляя под впечатлением споров на офицерской сходке, Печорин фактически констатирует абсолютное безверие, свое собственное и своего поколения, – и уже в который раз. И делает это как всегда с олимпийским спокойствием духовного мертвеца.

 

«…Мне стало смешно, когда я вспомнил, что были некогда люди премудрые, думавшие, что светила небесные принимают участие в наших ничтожных спорах за клочок земли или за какие-нибудь вымышленные права… …Какую силу предавала им уверенность, что целое небо, с своими бесчисленными жителями, на них смотрит с участием, хотя немым, но неизменным!.. А мы, их жалкие потомки, скитающиеся по земле без убеждений и гордости, без наслаждения и страха, кроме той невольной боязни, сжимающей сердце при мысли о неизбежном конце, мы неспособны более к великим жертвам ни для блага человечества, ни даже для собственного нашего счастия, потому что знаем его невозможность и равнодушно переходим от сомнения к сомнению, как наши предки бросались от одного заблуждения к другому, не имея, как они, ни надежды, ни даже того неопределенного, хотя истинного наслаждения, которое встречает душа во всякой борьбе с людьми, или с судьбою…»[21] И тут Печорин наткнулся на зарезанную свинью… Таков авторский комментарий к печоринскому тезису о собственном равнодушном безверии, обрекающем героя на действительное духовное бесплодие – именно в мировоззренческом смысле.

 

 Максим Максимыч не понимает ни философских тонкостей офицерского спора, ни, тем более, практических из него выводов в виде игры в русскую рулетку. Он не понимает ничего этого, поскольку описанное событие, действительно лишено какого-либо насущного или метафизического смысла, а есть лишь результат забав одуревших от скуки, в условиях кавказской службы, дворян-офицеров. Единственно разумное здесь то, что Максим Максимыч по-христиански пожалел Вулича: «Да, жаль беднягу…» И эта жалость, высказанная в адрес печоринского двойника, имеет отношение прежде всего, может быть, к самому Печорину, так бездарно растрачивающему время своего земного существования.

 

В этой связи мы еще раз должны указать на ту катастрофически непреодолимую дистанцию, которая отделяет мировоззрение дворянского интеллигента Печорина и подобных ему представителей поколения дворян 1840-х годов от добросовестного служаки Максима Максимыча, являющего собою тип народного миросознания, безропотно принимающего любые условия существования, мало культурного, мало развитого, но обладающего при этом некой естественной правдой простодушного существа, что и позволяет ему почти бессознательно выбирать в жизни нравственный ориентир.

 

Также отметим и ту очевидную разницу, которая видна при сопоставлении позиций Лермонтова и Пушкина в его «Метели», в которой также речь идет о роке, судьбе, но нет и тени ироничного отношения и уже тем более снижающего авторского движения.

 

В заключение наших рассуждений о том, какие черты русского мировоззрения и миросознания находят отражение в романе Лермонтова, попробуем конкретизировать и мировоззренческую позицию автора. Два предисловия к роману заставляет двоиться его образ. Оба они объясняют даже не кто таков Печорин, сколько - кто таков Герой Нашего Времени. Повествователь, высказывая свое представление о характере Печорина, ссылается на название произведения. «Да это злая ирония!» скажут… - Не знаю». Автор же дает более решительную трактовку: «… портрет, но не одного человека: это портрет, составленный из пороков всего нашего поколения, в полном их развитии. Вы мне опять скажите, что человек не может быть так дурен, а я вам скажу, что ежели вы верили возможности существования всех трагических и романтических злодеев, отчего же вы не веруете в действительность Печорина? Если вы любовались вымыслами гораздо более ужасными и уродливыми, отчего же этот характер, даже как вымысел, не находит у вас пощады? Уж не оттого ли, что в нем больше правды, нежели бы вы того желали?..

 

… Автору «просто было весело рисовать современного человека, каким он его понимает и, к его и вашему несчастью, слишком часто встречал»[22]

 

Если довериться этому Предисловию, которое В. Набоков, например, считает «искусной мистификацией», то Печорин не что иное, как воплощенное вселенское Зло, злодей, сродни романтическим. С этой точки зрения, он, конечно, чистейший вымысел. Или, по Набокову, «продукт нескольких поколений, в том числе нерусских; очередное порождение вымысла, восходящего к целой галерее вымышленных героев, склонных к рефлексии, начиная от Сен-Пре, любовника Юлии д,Этнаж в романе Руссо «Юлия, или Новая Элоиза» (1761) и Вертера, воздыхателя Шарлотты С. в повести Гете «Страдания молодого Вертера»(1774)… и кончая «Евгением Онегиным» Пушкина, а также разнообразной, хотя и более легковесной продукцией французских романистов первой половины того же столетия… Соотнесенность Печорина с конкретным временем и конкретным местом придает, конечно, своеобразие плоду, взращенному на другой почве, однако сомнительно, чтобы рассуждения о притеснении свободомыслия со стороны тиранического режима Николая 1 (1825-1856) помогли нам его распробовать».[23]

 

К тому моменту, когда Печорин возник на страницах лермонтовского романа, этот литературный тип уже вполне сложился не только в зарубежной, но и в русской романтической словесности. В 1799 - 1803 Н. М. Карамзин приступает к созданию «Рыцаря нашего времени». «Княжне Мери» непосредственно предшествуют так называемые «светские повести» 1830-х годов Н.Ф. Павлова, В.Ф. Одоевского, О.М. Сомова, В. А. Соллогуба. Героя, близкого Печорину, находим и в повестях М.П. Погодина «Адель», А. Теплякова «Человек не совсем обыкновенный», Н. Станкевича «Несколько мгновений из жизни графа Z ***». В 1830-е годы А.А. Бестужев-Марлинский все настойчивее обращается к образу рефлектирующего человека («Мулла-Кур», «Вадимов», «Он был убит»). Да и романтические произведения самого Лермонтова держатся на демонических странствиях этого типа.

 

Вот почему Автору «Героя» впору было удивиться, отчего так настороженно публика взглянула на привычного героя. А дело, вероятно, было в том, что герой оказался вынутым из своей романтически приподнятой среды и перенесен в среду вполне прозаическую, в поток неприукрашенной жизни, где «демонизм» героя проявил свою искусственность, «умственность», так сказать.

 

Печорин предстал здесь, со всей очевидностью, «умственной» абстракцией, с одной стороны, а с другой, - отработанным в литературе и в обществе типом поведения. Печорин – это прежде всего идея сверхчеловека, рожденного в воображении Лермонтова, и пущенная в романное испытательное странствие. Эта идея, по самой своей природе, лишена социально-исторической конкретности, бездомна и неприкаянна.

 

Эксперимент с идеей сверхчеловека в условия российской действительности – вот что, собственно, и является сюжетом «Героя нашего времени». В чем же суть идеи? На эту тему интересно высказался в свое время И. Виноградов в статье «Философский роман М.Ю. Лермонтова».[24]

 

Литературовед полагает, что гипериндивидуализм Печорина для него самого не тайна. Это последовательная позиция, не чуждая и самому Лермонтову. Точнее, это жизненная программа, идея, отщепленная от своего конкретного носителя и пущенная в романный путь испытаний. Суть программы: «Я смотрю на страдания и радости других только в отношении к себе, как на пищу, поддерживающую мои душевные силы…». На этой идее и строится печоринское лицедейство. Философская основа этой программы заявлена в «Фаталисте». Она вырастает из размышлений о первоосновах человеческих убеждений: предопределено ли высшей божественной волей назначение человека и нравственные законы его жизни или человек, своим свободным разумом, свободной своей волей определяет их и следует им.

 

Виноградов полагает, что в разрешении этой проблемы Печорин склонен идти скорее путями атеистического сознания или, во всяком случае такого, которое не признает вмешательства высшей воли в дела человеческие и оставляет вопрос о Боге открытым, не имеющим значения для остальных вопросов человеческой жизни. Ироническое отношение Печорина к философии «людей премудрых» прямо связано у него с утверждением права человека на самостоятельность решений. Он называет «колею» предков «опасной», он видит, что она отнимает у него свободу воли, и предпочитает решительность характера, основанную на праве человека «сомневаться во всем». Он сознает в себе единственного творца своей судьбы и потому-то дорожит своей свободой как высшей ценностью: «Я готов на все жертвы, кроме этой; двадцать раз жизнь свою... поставлю на карту... но свободы моей не предам».

 

В то же время, отбрасывая веру в высшие силы, Печорин не в состоянии и противопоставить ей какой-либо иной позитивный нравственный принцип. Остается единственный вывод: раз так, раз уж необходимость добра представляется в высшей степени проблематичной, если не просто призрачной, то почему бы и не встать на ту точку зрения, что и в самом деле – «все позволено»? Остается принять именно собственное «Я» в качестве единственного мерила всех ценностей, единственного бога, которому стоит служить и который становится тем самым по ту сторону добра и зла. Таким образом, истоки не столько печоринской, сколько лермонтовской жизненной программы заключаются в безверии.

 

Не в применении к Печорину, а в применении к Лермонтову можно сказать, что путь к этой идее совершался в результате глубоких и мучительных мировоззренческих исканий – как прямое их следствие, через них и благодаря им. Это крест именно лермонтовской души, ее гнетущая ноша. В Печорине же это мировоззрение проходит художественное испытание в контакте и конфликте с жизнью, воспроизведенной романным сюжетом.    Об итогах этих испытаний мы уже говорили выше.

 

Было бы нелепо считать, что у Печорина отсутствует жизненная цель. Цель и смысл идеи в самой идее, и поверяется она в доведении ее воплощением до предела. Испытание идеи в жизни – дело всей жизни. Лермонтов делает опыт, сокращая этот путь – в романе, который превращается в «хождение идеи по мукам», к чему, позднее, придет и Достоевский, и что уже предстало в пародийном ключе в «Пиковой даме» А.С. Пушкина.

 

 Лермонтовская, выстраданная писателем идея сверхчеловека в облике Печорина выключена из мудрого жизненного цикла уже как бы в самих истоках бытия. Идея абсолютного зла, беспредельного насилия над жизнью всецело исчерпывается смертью. Образно говоря, Печорин далеко не Иван-царевич в этом испытательном сюжете, а скорее, Кощей Бессмертный. Он и притягивает читателя своей демонической «бессмертной» (внежизненной) недосягаемостью для живого.

 

Интересно, что по отношению к женским персонажам романа Печорин и проявляет себя как сказочный Кощей. Печорин похищает женщин у жизни, так сказать, поскольку плодоносящая любовь и есть, в сущности, предельное испытание сверхчеловеческой идеи Зла, насыщаемой и никогда не насытимой любовью.

 

Итак, Печорин, может быть, первый в истории русской литературы абсолютный «идееноситель», то есть герой реалистического романа, роль которого исчерпывается демонстрацией той или иной фундаментальной идеи, отчего и движение Печорина в сюжете оказывается в итоге бесплодным.

 

Переоценка положительных идей в первой трети ХIХ века привела к уклонению в сторону идеи отрицания, которой был болен Лермонтов. Вернемся на миг к герценовской статье «Литература и общественное мнение после 14 декабря 1825 года», где он, один из признанных отечественных идеологов, характеризуя природу и эволюцию мировоззрения Лермонтова в контексте времени, по сути, пересказывает роман «Герой нашего времени». Для Герцена идея переустройства жизни гораздо, может быть, более значима, чем сама вялотекущая жизнь. Для Александра Ивановича жизнь вне идеи воспринимается, скорее, как отсутствие жизни, из чего, собственно, и выводится драма Лермонтова.

 

Такого рода представления идеолога по призванию и становятся в романе Лермонтова объектом неизбежного снижения и, если хотите, непредумышленного развенчания со стороны изображенной в «Герое нашего времени» реальной жизни, особенно той, в которую погружены персонажи на Кавказе. И здесь, строго говоря, не имеет значения само содержание идеи, которой обременен герой, поскольку любая идея противостоит свободному развитию жизни, пытаясь заключить ее в свои рамки, а людей сделать персонажами своих воплощений.

 

Легко заметить, что философско-этические рассуждения Печорина гораздо более значительны, нежели его поступки. В практике своего существования он то и дело прибегает ко вполне расхожим литературным моделям поведения, искусственность которых быстро обнаруживается в естественном течении жизни. Пустота его забав и породила литературоведческий миф, особенно популярный в советское время, о том, что мощная печоринская натура, в силу условий Николаевской эпохи, вынуждена отдавать свои силы мелочам жизни.

 

Но что в повседневном течении жизни есть, кроме «мелочей», из которых и складываются крупные события. Эти «мелочи» в своей бесчисленности составляют единый неделимый поток бытия, которого как раз и страшится Печорин, не принимая и не понимая «мелочей». Но поскольку иной жизни нет и быть не может, последовательное и полное осуществление любой идеи невозможно без принесения кого-то в жертву - самого героя или его человеческого окружения.

 

В сюжете романа идея остается идеей и растворяется в потоке мелочей без остатка вместе с ее носителем, испаряющимся где-то на дорогах жизни. Таков романный итог. И тут Лермонтов как писатель-реалист оказался вполне последовательным учеником А.С. Пушкина. На уровне героя его спор с Пушкиным закончился тем, что герой-идеолог сознательно, в отличие от Онегина, отделяет себя от жизни и противопоставляет ей как холодную идею, а значит, становится действительно лишним в жизни и опрокидывается в смерть. В этом смысле он реальный предтеча (вместе с пушкинским Германном) героя идеологического, по выражению М.М. Бахтина, романа Ф. М. Достоевского «Преступление и наказание».

 

Для самого Лермонтова эксперимент, перенесенный в реальную жизнь, оказался значительно более трагичным, нежели для его героя. Провоцируя прозу жизни идеей сверхчеловека, он, в конечном счете, наткнулся на пулю своего, гораздо более удачливого Грушницкого. И как раз потому, что ему, как истинно живому человеку, не хватило мировоззренческой последовательности мертвеца Печорина.

 

В поэзии и прозе М.Ю. Лермонтова, конечно, нет собственно русского земледельческого мировоззрения. Но все же проявляющееся и время от времени дающее о себе знать мировоззрение его героев – это мировоззрение детей русских помещиков или самих завтрашних помещиков, которые сегодня всего лишь поставлены в новые для себя обстоятельства. Более того: благодаря лермонтовскому рефлектирующему герою, нам открываются их, детей русских земледельцев, истинные смыслы, цели и ценности. А знать – как представители русского народа соотносят себя с другими, в том числе, выступая в роли завоевателей, является существенным дополнением к представлениям о русском мировоззрении, в том числе – и мировоззрении русского земледельца. 

 

 

 

 

 


 

 

[1]   Герцен А. И. Собрание сочинений в тридцати томах. М, АН СССР, 1954. Т. У11, с. 224-226

[2] Мережковский Д.С. В тихом омуте: Статьи и исследования разных лет. М., Советский писатель, 1991, с. 380.

[3]   Там же, с. 415.

[4] Белинский В. Г. Собрание сочинений в девяти томах. М., Художественная литература, 1978. Т.3, с. 238.

[5] Там же, с. 239.

[6] Там же, с. 251.

[7] Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений. М.-Л., ГИХЛ, 1948. Т.4, с. 191-192.

[8] Там же, с. 12.

[9] Там же, с. 30.

[10] Лермонтов М. Ю. Там же, сс. 37 - 38.

[11] Лермонтов М.Ю. Там же, с.56.

[12] Лермонтов М.Ю. Там же, с.65.

[13] Пушкин А.С. Собрание сочинений в десяти томах. М., Правда, 1981. Т. 5, с. 65.

[14] Впрочем, слабое ее проявление все же наблюдается у Грушницкого в последнюю минуту перед смертью. В ответ на лживые доводы капитана он произносит: «Оставь их! …Ведь ты сам знаешь, что они правы». Впрочем, это проявление совести не подвигает Грушницкого к раскаянию – покаянию.

[15] Лермонтов М.Ю. Собрание сочинений в четырех томах. М., Художественная литература, 1965. Т., 4, с. 113.

[16] Лермонтов М.Ю. Там же, сс. 137 – 140.

[17] Лермонтов М.Ю. Полное собрание сочинений. М.-Л., 1948. Т. 4, с. 33.

[18] Турбин В. Н. Пушкин. Гоголь. Лермонтов. Об изучении литературных жанров. – М., Просвещение, 1978, сс. 198 - 199.

[19]     Лермонтов М. Ю. Полное собрание сочинений. Т.4. сс. 142 - 143.

[20] Лермонтов М.Ю. Там же, с. 152.

[21] Лермонтов М.Ю. Там же, с. 148.

[22] Лермонтов М.Ю. Там же, с.8

[23] Набоков Владимир. Предисловие к «Герою нашего времени». – «Новый мир», 1988, № 4, с. 194.

[24] См.: Русская классическая литература: Разборы и анализы. М., Просвещение, 1969.

М.Лермонтов, Беглец - Перевод Людмилы Пургиной - М.Лермонтов, Беглец

Гарун был быстрее оленя,
И быстрее, чем заяц шустрый,
Он убежал, охваченный страхом,
С поля битвы Куркесии.
Его отец и два брата там
За свободу и честь умер,
А теперь головы лежат

В пыли под пятой врага.


Усталость, иссохшая от такой жестокой жажды,
Вытирая кровь и пот с лица,
Гарун узнает аул,
Который лунным светом все освещает.

Подкрался, никто не заметил ...
Повсюду стояла тишина.
Из кровавой битвы был только он,
Кто вернулся домой обратно.
К сакля спешит идет, (* сакля - дом в ауле,
село черкесов)
Все горит, хост есть.
Неохотно входит он в порог,
Сулим был его другом, но он не
Подайте любой знак, чтобы узнать его,
Потому что Селим был смертельно болен -
Он лежал на своей кровати в полном одиночестве.
«Велик Аллах! Он со своим благословением
От яда должен был вас сильно спасти
Во славу его святым ангелам ...
'Что нового? - приветливо спросил Селим,
Подняв свои слабые глаза на Гаруна,
И бросив на него взгляд надежды,
Наполовину поднявшись с постели, он снова казался
Идет конец битвы...

«Два дня почти не дрались ...
Мой отец упал, как и мои братья.
Я убежал, бежал в пустыню,
Как зверь, преследуемый врагами,
С окровавленными ногами
Из острых камней, кустов,
Дорогами шла, неизвестная, коренная,
По следам волков и кабанов.
Черкесы умирают все.
Дай мне приют, старый друг!
Ради бога! Никогда не забуду
Ваше служение до дня смерти! ... '
Умирающий ответил, что:
'Выходи! - вас стоит винить.
Ни крыши, ни блаженства, ни крова
Будет для труса навсегда! '

Со стыдом и внутренним горем мальчик,
Без волны гнева,
Гарун тихо ушел
Из неблагодарного дома, унылый.
И проезжая мимо сакля новостройки,
Он остановился на мгновение, чтобы помечтать
О прежней жизни, а точнее
Старые дни с жарой поцеловались
Спрятал холодный лоб.Счастье
Когда-то наполнил его таким легким и сладким
Во тьме бедной ночи.
Как будто снова видит зрение,
Опять глаза блеснули перед ним,
И подумал: «Я - любимый
Ей, со мной она живет ... '
И ее он осмеливается навестить ...
Но слышит старую песню, стяжатель ...
Как лунный свет, тогда Гарун потускнел ....

Луна плывет,
Спокойно и тихо,
Идет молодой человек
К великой борьбе.
Джигит заряжает теперь свое ружье, (* Джигит - всадник)
И девушка ему говорит: «Любовь моя!
Будь храбрым, терпи волю судьбы,
И востоку твердо молитесь,
Будь верен Аллаху! Возьми веру
В честь и в день славы.
А кто предаст
Его уроженцы и земля,
И не сражаясь с врагами,
Умрет без славы.
Дожди не омоют его,
Звери не съедят его.
Луна плывет
Спокойно и тихо.
Молодой человек идет
К великой борьбе.

С опущенной головой Гарун быстро
Продолжая свой путь, слеза
Падает с ресницы
На груди, когда он идет вперед.

И вот его дом, накрытый бурей,
Как белое пятно в черной тьме.
Ободренный, он остановился у забора,
И выбил окно рукой.

Возможно, его мама горячо молится
Для него бог небесный высокий!
Возможно, его старая мать ждет
Для него единственный выжил!
'О, мама! Открой дверь, моя дорогая!
Я Гарун! Ваш младший сын.
Сквозь русские пули я действительно прошел
Без ран ... '' Один? '
«Один». - А ваш отец, братья? '
«Они пали по благодати Божией,
И ангелы взяли их души высоко... '
'Вы отомстили? `` О, нет, нет ... ''

Но я стрелой залез
Горы, оставив мой пистолет
В чужую землю к тебе пришли,
Чтоб ты радовался и утешался ... '
'Хватит рассказывать! Гяур лукавый и хитрый,
Невозможно умереть без славы.
Так живи далеко от моего дома.
Позор твоим, бесчестившийся беглец,
Я не должен омрачать свои старые годы.
Ты раб, подлый трус,
Ты мне не сын - никогда! '

Слово отвержения сбито,
И все было поймано мечтой...
Проклятия, молитвы и тяжелые горести
Долго были слышны в окнах;
Наконец-то закончился один удар кинжалом
Позор незадачливого мальчика ...
Утром мать увидела остатки,
И обратила взор внутренним холодом ...
Его труп, изгнанный из верных последователей,
В могилу никто не нес,
И кровь из его глубокой раны постоянно текла.
Облизали гончую, ковыляющую как зло.
Мальчики ругали, ругались,
Стоять над телом холодно.
Смерть беглеца и позор его
Хранились в старинных легендах.

Его душа глазами пророка
В ужасном страхе убежал;
Но тень на восточных скалах
До сих пор блуждает вся ночь.
И у окон утром
Просит войти, дверь стучится,
Но громкими словами Керана
Он снова бежит за
К пелене тумана, как раньше от меча.

-

Такая ужасная история...: (

Анализ стихотворения «Нищий», Лермонтов М.Ю.

Произведение «Нищий» Лермонтов написал в 1830 году в возрасте шестнадцати лет. Это одно из лирических стихотворений так называемого «Сушковского цикла», появление которого связано с событиями биографии молодого поэта.

Сюжет поэмы «Нищий» Лермонтов взял из личного опыта. В 1830 году Арсеньевы (бабушка с внуком Михаилом) и другие семьи: Столыпиные, Верещагины и Сушковы вместе побывали в Троицко-Сергеевской лавре.Там молодой человек услышал историю о слепом, несчастном старике, который жаловался, что недавно горстка юных шутников положила горсть камешков в его чашу на его церковном крыльце. Этот случай глубоко потряс восприимчивого молодого человека. Написав почти у дома стихотворение «Нищий», Лермонтов обнаружил в нем некое сходство между случившимся и своим отношением к Сушковой.

Зачастую события, происходящие в жизни выдающегося творческого человека, становятся важными не только для него, но и для истории национальной культуры.Поэма «Нищий» Лермонтова, тогда начинающего поэта, создана в ответ на пылкое, но безответное чувство к Екатерине Сушковой.

М.Ю. Лермонтов «Нищий» (анализ часть 1)

Условно работу можно разделить на две неравные части. Первая часть - сюжет (8 стихов). Центральный образ несчастного нищего создан с помощью эпитетов: попрошайничество, иссохший, еле живой от голода и жажды. Просил только необходимое, а не деньги - хлеб, взгляд его полон страданий и невзгод.Тем более преступным кажется подмена жизненной потребности бесполезным холодным камнем. Результат очевиден: без хлеба этому человеку не выжить.

«Нищий» Лермонтов (разбор части 2)

Вторая часть - это эпилог, объяснение (4 стиха), выраженное образной и развернутой метафорой. Потребность во взаимном чувстве поэт приравнивал к потребности умирающего от голода куска хлеба.

В основе стихотворения и его художественного решения лежало событие в лаврах, использованное автором как символ человека, а в случае лирического героя - женского равнодушия и душевной глухоты.

Настоящая, непоэтическая история отношений Лермонтова и Сушковой продолжилась в 1834 году. Они снова встретились, на этот раз в Петербурге. Целый месяц поэт ухаживал за Екатериной Александровной, несмотря на то, что она собиралась выйти замуж за его друга Алексея Лопухина. Михаил посещал ее дом, сопровождал его на всех балах как джентльмен, окружал его заботой и вниманием, пытаясь покорить сердце девушки и отомстить за отвергнутые юношеские чувства, но изображая это дело так, будто спасая своего друга от раннего замужества.Когда он добился любовного признания, влюбленная Екатерина получила письмо от неизвестного человека, которое открыло всю правду и послужило причиной разрыва отношений. Екатерина Сушкова до конца своих дней не знала, что это письмо написал сам Лермонтов, разочаровавшись в женской любви и искренности. Он видел в поведении девушки только меркантильное желание устроить успешную вечеринку.

Поэма - образец романтического стиля в поэзии XIX века.Пропитан меланхолическим настроением одиночества, разочарования в людях и их нравственности.

Поэма - художественное словообразование

Поэзия - это художественное словообразование, эмоциональная манера речи, при которой слова в произведении обязательно связаны рифмой и ритмом.

Стих и стихосложение

Наименьшее поэтическое произведение испоэма. Стилизация - это отдельный пласт литературной критики, посвященный изучению теории стиха и жанровых особенностей поэтических произведений.Стих представляет собой одну строку стихотворного текста, полученную путем ритмического упорядочивания речи, в котором общее количество регулярно чередующихся безударных и ударных гласных в словах определяет тот или иной стих. Чередование безударных и ударных слогов способствует разделению рифмованной струны на стопы. Фиксация ударения на одном из слогов и определенном их количестве определяет размер стиха.

Различия между стихом и стихотворением

С точки зрения обыденной речи слова «стих» и «стихотворение» являются полными синонимами.

Но с точки зрения литературной терминологии ситуация несколько иная. Самая важная разница между стихом и стихотворением состоит в том, что стих является наиболее важным компонентом стихотворения. Поэма - это небольшое произведение поэтического творчества. Он состоит из нескольких стихов, образованных из структурно связанных ритмов слов, ударение в которых закреплено на определенном слоге. То есть стихотворение - это словесное и художественное произведение, облеченное в поэтическую форму. Вся поэма традиционно состоит из строф.Каждая строфа обычно содержит от 2 до 14 стихов (строк). Но бывают случаи, когда разделения стихотворения на строфы не происходит. Обычно стихотворение - это произведение, состоящее не более чем из 20 стихотворных строф. Самый простой вид стихотворения - двустишие.

Разнообразие видов и подвидов стихотворений

Благодаря своей вместимости и гибкости стихотворные произведения по форме и организации делятся на множество категорий и подвидов.

Например, в зависимости от психологического настроения и содержания все стихотворения делятся на оды, гимны, ямбы, думы, элегии, антологические стихи и так далее.Исходя из особенностей композиционной структуры среди поэтических текстов выделяют следующие разновидности: секстеты, ритурнели, строфы, каноны, октавы, рондели, децимы, триолеты, рондо, сонеты во многих их вариациях. Известен также ряд прикладных форм поэтического произведения: палиндром, акростих, шарада и др. Достаточно популярными сегодня были попытки писать стихи прозой. Поэзия - творчество довольно сложное, но в то же время очень интересное.

Лермонтов Михаил Юрьевич - Информация


Лермонтов Михаил Юрьевич (03.10.1814 - 15.07.1841) - великий русский поэт, прозаик и драматург, автор «Героя нашего времени», «Мцыри», «Бородино», многочисленных стихотворений, самые известные из них - «Парус», «Выхожу я один в дороге», «Утес», «Сосна», «И скучно, и грустно», «Облака».Погиб на дуэли 15 июля 1841 года.

Лермонтова воспитывала бабушка по материнской линии. Мать Лермонтова, единственная наследница большого состояния матери, вышла замуж против ее воли и умерла в возрасте 21 года. После смерти матери, бабушка Е.А. Арсеньева отвезла мальчика в свое имение Тарханы Пензенской губернии.

Лермонтов получил столичное домашнее образование. Благодаря стойкости характера и уму бабушки Лермонтов, находясь в провинции, получил прекрасное столичное образование: у него был рядовой французский губернатор, немец Бонн и даже учитель английского языка.Таким образом, Лермонтов с детства свободно говорил как по-французски, так и по-немецки. Впоследствии на Кавказе для него были не менее хороши азербайджанский и грузинский языки (поэт использовал в своем творчестве частичное знание последнего).

Детские впечатления Лермонтова нашли отражение в творчестве писателя. Детство, проведенное в усадьбе, дало Лермонтову хороший материал для автобиографических драм, а поездка с бабушкой на Кавказ сохранила прекрасные воспоминания о природе и жизни этого горного края, которые нашли отражение в ранних произведениях писателя.

Интерес к литературе и творчеству у Лермонтова проснулся с детства. В интернате при Московском университете Лермонтов изучал историю, русскую и европейскую культуру - лучшие образцы поэзии, прозы, драмы, музыки, живописи, философских произведений. Из писателей Лермонтова в первую очередь привлекал Пушкин (особенно его «Евгений Онегин», о котором сам Лермонтов говорил Белинскому) и русское «байроническое» стихотворение.

Лермонтов был человеком музыкально и художественно одаренным.Поэт играл на скрипке, фортепиано, пел и сочинял музыку на свои стихи, написанные как с натуры, так и по памяти, как статические образы (фигуры, лица), так и динамические сцены (драка, прыжок).

Лермонтов продолжил «байроническую» традицию в своем творчестве. В 1828-29 гг. Лермонтов создает стихи «Корсар», «Преступник», «Олег», «Два брата», главные герои которых - сильная личность, находящаяся в противостоянии с обществом, его бытом и нравственностью, вплоть до изгнания из него. общества или совершив преступление от его имени.Основным мотивом «байронического» стихотворения в целом и стихотворения Лермонтова в частности остается трагическая любовь, которая рассматривается как единственный для героя вариант избежать полного одиночества, но этот вариант, увы, полностью провалился из-за предательства или смерти. его возлюбленной.

Лермонтов учился в одном из самых демократичных учебных заведений. В Московском университете 30-х годов XIX века наряду с воспоминаниями о декабрьском восстании еще сохранялся дух бунта и свободолюбивой студенческой общины.Лермонтов в таком окружении держался особняком, но не избежал общего оппозиционного настроения.

Стихи Лермонтова автобиографичны с точки зрения отражения внутренних переживаний поэта. Лермонтов не находил разлада родителей, он мог только чувствовать это на себе и своей отчасти сиротской судьбе. В 30-31 год, вступая в период зрелости, Лермонтов пытается найти себя как личность в духовной сфере. Первая влюбленность в шестнадцатилетнем возрасте рождает в душе поэта любовную лирику, отражающую переживания и настроения человека, горящего искренним и сильным чувством.Вторая любовь и сопутствующие стихи, посвященные Н.Ф. Иванова пронизаны еще большей чувственностью и эмоциональностью, но вместе с тем Лермонтов в них уже начинает обращаться к реальным впечатлениям и литературно-историческим мотивам.

Лермонтов был военным. В 1832 году Лермонтов уходит из ненавистного Московского университета и, после отказа Петербургского университета читать предметы, которые он слушал в Москве, по совету родственников решает выбрать военное дело.4 ноября 1832 года Лермонтов был зачислен в Школу гвардейских прапорщиков и кавалерийских юнкерсов, которую окончил в 1835 году с корнетом и окончил лейб-гвардии гусарский полк.

Первым значительным произведением, по словам Лермонтова, стала драма «Маскарад». Однако Лермонтову не разрешили опубликовать «Маскарад», дважды переделанный и трижды подвергнутый драматической цензуре. Спектакль на сцене был прерван жанром «Маскарад», близким к французской мелодраме и романтической драме, вопреки официальным моральным нормам того времени и угадывающим реальный инцидент в произведении, который очень не нравился цензуре.

Первым оригинальным стихотворением Лермонтова было «Боярин Орш» (1835-1836). В отличие от прежнего «байронического стиля письма», здесь писатель изображает двух героев вместо одного, каждый со своей жизненной позицией. В результате в произведении сложилась достаточно объективная картина противопоставления индивидуальных переживаний и чувств приверженности традиционному. Эмоции автора в этом стихотворении отодвинуты на второй план, а объективный персонаж, созданный эпическими, а не лирическими чертами, выступает вперед.

Лермонтов получил широкую известность благодаря «Смерти поэта». Лермонтов никогда не знал самого Пушкина. Тем более пронзительно прозвучал его ответ на смерть солнца русской поэзии - стихотворение «Смерть поэта», созданное сразу после того, как стало известно о гибели Пушкина на дуэли. Поэма содержала концепцию жизни и смерти Пушкина и получилась очень эмоциональной. Особенно выразительно и внешне революционно выглядел финал «Смерти поэта», за который арестовали Лермонтова.Против поэта было возбуждено политическое дело о «недопустимых стихах», а сам Лермонтов стал широко известен не только в Пушкине, но и в широких литературных кругах.

Лермонтов несколько раз был сослан на Кавказ. Первая ссылка датирована мартом 1837 года. За это время поэт объехал почти всю Кавказскую линию и центральные районы Грузии и, несмотря на тяжесть своего положения, получил массу творческих впечатлений и новых знакомств с ссыльными декабристами.Из-за невзгод бабушки первая кавказская ссылка Лермонтова закончилась в январе 1838 года, после чего поэт был переведен в Гродненский лейб-гвардии полк и вернулся в Петербург. Вторая ссылка наступила в июне 1840 г., после мартовской дуэли Лермонтова с Э. де Барантом, сыном французского посла. Уже в июле Лермонтов принял участие в многочисленных стычках с горцами и в кровопролитном сражении на реке Валерик, где проявил отчаянное мужество.

Лермонтов был близок к фольклору.Интерес поэта к народному творчеству проснулся в 1837 году на Кавказе, где он записал восточную сказку об Ашик-Керибе и создал балладу «Дары Терека» и «Казачью колыбельную», проникнутые народной культурной традицией. Лермонтов воспроизводит национальный характер и дух народной поэзии в «Песне о царе Иване Васильевиче, молодом опричнике и дерзком купце Калашникове» (1837). И даже в своем знаменитом «Демоне» поэт не может не обратиться к фольклору: после шести (!) Изданий произведение приобретает ярко выраженные народно-кавказские черты, а сюжет окончательно погружается в атмосферу народных сказок.

Высшими достижениями романтической поэмы Лермонтова были «Демон» и «Мцыри». Лермонтов работал над «Демоном» в общей сложности десять лет - с 1829 по 1839 год, и за это время произведение претерпело ряд существенных изменений, связанных с переоценкой индивидуалистической идеи, заложенной в стихотворении. «Мцыри», как и «Демон», завершил серию идей, рожденных Лермонтовым еще в 1830-1831 годах, и сформировал особый, лермонтовский поэтический язык, сочетающий необычную выразительность с прозаической, повседневной речью.

Художественный опыт Лермонтова сконцентрирован в романе «Герой нашего времени». Роман представляет собой серию рассказов в стиле определенной литературной традиции. В «Герое нашего времени» появляется типизация героя, то есть взгляд на него как на «типаж», сочетающий в себе социальные и психологические черты целого поколения. Впервые в русской литературе Лермонтов ставит вопрос об обусловленности персонажа социальными законами.

В.Г. Белинский видел в Лермонтове центральную фигуру нового этапа русской литературы.Под крылом В. Г. Белинского, ставшего в 1839 г. ведущим критиком «Отечественных записок», стало складываться новое литературное движение, центральной фигурой которого стал Лермонтов. Большинство прижизненных публикаций поэта выходит именно в «Отечественных записках». Интересно, что при этом у Лермонтова не складывались отношения с другими литературными кругами: его творчество выборочно принималось как старшими, так и молодыми поэтами.

Лермонтов удостоен государственной награды. В начале февраля 1841 года во время двухмесячных каникул в Петербурге.В Петербурге Лермонтову была вручена государственная награда за отвагу, но Николай I отклонил это представление, и Лермонтов не получил награду.

Некоторые из лучших стихотворений Лермонтова написаны в конце жизни поэта. В мае 1841 года Лермонтов проходит лечение на Кавказских минеральных водах, где в порыве творческой деятельности создает: «Сон», «Утес», «Я иду по дороге один ...», «Лист »,« Тамара »,« Свидание »,« Пророк »,« Морская царевна ».

Характер Лермонтова был очень своеобразным.Современники изображают поэта совершенно по-разному: одним он кажется раздражительным и желчным, другим - живым и веселым. Князь М. Лобанов-Ростовский вспоминал Лермонтова: «Он был добр к глазам и вне круга товарищей, его речь была интересной, всегда оригинальной и немного едкой. . ".

Лермонтов был убит на дуэли. Произошло это 15 июля 1841 года. Поводом для дуэли послужил анекдот Лермонтова над своим товарищем-кадетом Н.С.Мартыновым.


Посмотрите видео: Лермонтов.Биографический документальный фильм. Историческая реконструкция. StarMedia. Английские субтитры (август 2021 г.).

"Исповедь. Михаил Юрьевич Лермонтов

Гнев - первый признак того, что человек несчастен. Каждый дает миру то, чем он наполнен. Не обижайтесь на таких людей и не мстите им. В любом случае жизнь их не делает счастливыми. Счастливые люди не могут быть злыми!

Чтобы действительно начать новую жизнь, нужно избавиться от того, что тянет в прошлое.Просто отпусти его и не пожалей о случившемся.

Я верю в Бога, как я верю в солнце. Я верю не потому, что вижу Его, а потому, что все остальное вижу в Его свете.

И пусть вечерние свечи зажигают для меня,
И твой образ окутывает дым,
Но я не хочу знать, что время лечит
Что все идет с ним ...

Какая жалость, что память убить невозможно.
Она одна калечит нам жизнь.
Как больно все вспоминать и жить ...
С нелепой фразой «Время лечит»!

Я верю, что ничто не проходит бесследно и что каждый малейший шаг имеет значение для настоящей и будущей жизни.

Кто понимает, что жизнь никуда не торопится,
Он наслаждается каждым мгновением и наблюдает
Как ребенок спит, старик молится,
Как идет дождь и как тают снежинки.
Он видит красоту в обыденном,
В запутанном простейшем решении,
Он знает, как осуществить мечту
Он любит жизнь и верит в воскресенье
Он понял, что счастье не в деньгах,
И их количество не спасет ты от горя,
Но кто живет с синицей в руках,
Тот уж точно не найдет свою жар-птицу
Кто понимал жизнь, понял суть вещей,
Что только смерть совершеннее жизни,
Что знать, не удивляясь, страшнее,
Чем-то не знать и не уметь.

Бог ходил по улицам, прислушивался к мыслям прохожих,
И в невидимое сердце уколот иглой -
Каждый третий повторял: «Ну зачем мне все, Боже?»
«Я не хочу так жить!» - думала каждая секунда.

С интересом выслушал мысли человека -
Прижался к тоске бедняги, как осьминог,
Накануне угнали его машину.
«Хорошо, что не жизнь, а машина найдется!» -

Творец тонко улыбнулся.
И он посмотрел на красавицу с красной косой -
И ее любимый оставил ее до свадьбы,
Обменяв семью и кольцо на свободу.

«Хорошо, что сейчас - я не стану верным мужем,
Он спас тебя от больших страданий.
Он всегда будет таким - красивым, но слабым.
Ты хочешь этого?» - спросил ее Бог.

Но никто не слышал Его откровений,
Только ропот и стон, за которыми последовал крик.
Если бы люди понимали - всему свое время,
Мы бы научились жить и ценить каждое мгновение.

Каждый день будет новое открытие счастья
И желание жить никогда бы не прошло
Если бы люди поняли хотя бы отчасти -
У каждого «плохого» всегда есть свое «хорошее».

Прежде чем судить кого-то, возьмите его обувь и пройдите его путь, попробуйте его слезы, почувствуйте его боль. Врезаться в каждую скалу, о которой он споткнулся. И только после этого говорите, что умеете правильно жить.

Впрочем, я отпускаю этот год
Пусть уйдет в небытие.
Я не буду помнить каждую серию
Но то, что в нем осталось, все мое!
Не могу сохранить в памяти
Но стоит ли сохранять прошлое?
Я не доволен этим багажом.
Открываю свою жизнь новым встречам!
Открываю сердце новому дню
Отрывая первый лист календаря.
И я верю, что Рождественский олень
Парящий над городом подмигнет мне.
За то, что я полон любви и сил,
В следующем январе
За все, что мне этот год дал
И спасибо вам все, что я забрал!

Я верю, обещаю верить
Хотя я сам этого не испытал,
Что может монах не быть лицемером
И жить, как обещано клятвой;
Это поцелуи и улыбки
Люди не всегда коварны,
Эти товарищи - маленькие ошибки
Они иногда прощают
Это время лечит страдания
Что мир создан для счастья,
Эта добродетель не имя
И жизнь - это больше, чем просто мечтать! ..

Но вера - это тёплое переживание, холод
Каждое мгновение противоречит
И разум, как прежде безрадостный,
Не достиг желаемой цели;
И сердце, полное сожалений
Сохраняет глубокий след
Мертвые - но святые видения
И тени чувств, которых больше нет;
Ничто не испугает его
И что было бы ядом для других,
Он жив, он кормит
Своим жалящим огнем.

Анализ стихотворения Лермонтова «Исповедь»

Поэму «Исповедь» Михаил Юрьевич Лермонтов написал во второй половине 1831 года, но при жизни не был опубликован и увидел свет только после смерти поэта. в 1859 г.

На момент написания работы автору было 17 лет, но, несмотря на столь юный возраст, он уже испытал в жизни множество разочарований. К этому времени Лермонтов потерял обоих родителей, испытал две несчастные любви и на момент написания стихотворения находился в депрессивном состоянии. Поэтому неудивительно, что его главный герой - разочарованный жизнью молодой человек, что вообще часто встречается в ранних текстах поэта.

Поэма разделена на две части как по форме, так и по содержанию.В первой строфе лирический герой описывает, как, по его мнению, должен быть устроен мир. Он хочет видеть его без лицемерия и обмана, он хочет доверять людям, которые окружают героя, надеяться на прощение его ошибок. Он утверждает, что время может исцелить страдания, что счастье возможно для всех и что в жизни можно достичь чего-то значительного.

Однако во второй части стихотворения эти надежды рушатся, и все устремления лирического героя разбиваются о суровую действительность.Он понимает, что люди могут быть жестокими и коварными, и что жизнь наполнена вовсе не счастьем, а страданием. Реальность совершенно не соответствует мечтам, и герой глубоко разочарован, понимая, что он не в состоянии ничего изменить. Несправедливая жизнь угнетает, наполняет его существование страданием. Он называет свой ум мрачным, а сердце полным сожалений. Но чем больше страдает герой, тем смиреннее он принимает невзгоды и страдания, выпадающие на его долю. Он с ними не воюет, он смиряется и привыкает так жить.

Поэтический метр произведения - тетраметр ямба, в нем использована перекрестная рифма. Автор использует эпитеты («теплая вера», «холодный опыт», «святые видения», «жалящий огонь»), метафоры («время лечит», «разум не достиг», «сердце хранит»).

В «Исповеди» легко ощутить угнетенное состояние самого Лермонтова, написавшего это стихотворение, находящегося в разочарованном и подавленном состоянии. Не зря его так называют - ранняя поэзия поэта всегда носила дневниковый характер.«Исповедь» также носит глубоко личный характер, и в чертах лирического героя легко найти черты самого поэта.

Невозможно читать стих «Исповедь» Михаила Юрьевича Лермонтова, не испытывая сочувствия к поэту. После знакомства с биографией автора становится ясно, что названная лирика, датированная 1831 годом, проникнута искренней грустью.

Произведение, написанное в довольно молодом возрасте, уже несет на себе отпечаток разочарования в людях, отношениях и жизни.И это не просто максималистские взгляды, а вполне сознательные принципы, которые сохранились в дальнейшем творчестве поэта. В этой лирике автор признается, что пытается побороть недоверие мира, но преодолеть реальные события сложно. Поэма четко разделена на две части с помощью противопоставлений. В первой поэт описывает то, на что он хотел бы надеяться, но не испытал себя - соблюдение клятвы, искренность, прощение. А во втором - отрицает беспочвенную веру, полагаясь только на опыт, оставляя глубокие следы и сожаления в сердце, подталкивая к приверженности исключительно рациональным взглядам.

Если для выразительного чтения в классе на уроке литературы необходимо выучить текст стихотворения Лермонтова «Исповедь» полностью, то наиболее доступно сделать это онлайн на нашем сайте. Вы также можете скачать стихи.

Я верю, обещаю верить
Хотя я сам этого не испытал,
Что может монах не быть лицемером
И жить, как обещано клятвой;
Это поцелуи и улыбки
Люди не всегда коварны,
Эти товарищи - маленькие ошибки
Они иногда прощают
Это время лечит страдания
Что мир создан для счастья,
Эта добродетель не имя
И жизнь - это больше, чем просто мечтать! ..

Но вера - это тёплое переживание, холод
Каждое мгновение противоречит
И разум, как прежде безрадостный,
Не достиг желаемой цели;
И сердце, полное сожалений
Сохраняет глубокий след
Мертвые - но святые видения
И тени чувств, которых больше нет;
Ничто не испугает его
И что было бы ядом для других,
Он жив, он кормит
Своим жалящим огнем.

Лермонтов Михаил Юрьевич

Я верю, обещаю верить
Даже если я сам этого не испытал,
Что может монах не быть лицемером
И жить, как обещано клятвой;
Это поцелуи и улыбки
Люди не всегда коварны,
Эти товарищи - маленькие ошибки
Они иногда прощают
Это время лечит страдания
Что мир создан для счастья,
Эта добродетель не имя
И жизнь - это больше, чем просто мечтать! ..

Но вера - это тёплое переживание, холод
Каждое мгновение противоречит
И разум, как прежде безрадостный,
Не достиг желанной цели;
И сердце, полное сожалений
Сохраняет глубокий след
Мертвые - но святые видения
И тени чувств, которых больше нет;
Ничто не испугает его
И что было бы ядом для других,
Он жив, он кормит
Своим жалящим огнем.

Стихотворение «Исповедь» впервые было опубликовано в журнале «Отечественные записки» после смерти Лермонтова - в 1859 году.Он датируется второй половиной 1831 года. На момент написания произведения поэту было семнадцать лет, и жизнь его складывалась не лучшим образом ... За ним две несчастные любви - Екатерина Александровна Сушкова и Наталья Федоровна. Иванова.

Екатерина Сушкова

Наталья Иванова

Бабушка Лермонтова постоянно конфликтовала с отцом, не желая подарить ему внука.Их ссоры угнетали Михаила Юрьевича, но он не мог помирить родных.

Елизавета Алексеевна Арсеньева (1773-1845), бабушка М.Ю. Лермонтов

Семейные распри нашли отражение в автобиографической драме Menschen und Leidenschaften (1830) и ряде других произведений. 1 октября 1831 года скончался Юрий Петрович Лермонтов, что вызвало у его сына депрессию.

Юрий Петрович Лермонтов (1787-1831), отец поэта

Принимая во внимание все описанные выше обстоятельства, становится понятным, почему ключевой образ раннего творчества Михаила Юрьевича - романтически разочарованный молодой человек, перенесший страдания.Несмотря на свой юный возраст, он уже успел противостоять обману и обману окружающих его людей, их безнравственности.

Моральный максимализм - жизненная позиция Лермонтова, не изменившаяся с течением времени, хотя с возрастом произошло некоторое смягчение. В ранних работах поиск совершенства в человеческой природе и вселенной представлен в форме существенной внутренней потребности. В «Исповеди» лирический герой раскрывает свои взгляды на то, какой должна быть идеальная окружающая действительность.Ему хочется верить, что иногда человек способен прощать ближним мелкие ошибки, что «время лечит от страданий», что «мир создан для счастья», что добродетель - это не просто слово, что поцелуи и улыбки людей не всегда коварно. Стихотворение как по форме, так и по содержанию четко разделено на две части. Первые двенадцать строк - идеалистические представления о жизни. Второй - как обстоят дела на самом деле, и описание душевного состояния лирического героя. Естественно, реальность оказывается далекой от мечты: «Но каждое мгновение тёплое и холодное переживание противоречит вере.«Мрачная действительность удручает. Герой называет свой ум мрачным, его сердце полно сожалений. Страдания становятся для него неотъемлемой частью жизни. С ослаблением страданий он, кажется, теряет свою личность, выпадает из мира высшего. и общечеловеческие ценности На примере «Исповеди» показана интересная особенность творчества Лермонтова - сочетание глубокой веры в жизнь, в людях с разочарованием от царящего вокруг обмана, часто встречающихся с несправедливостью, предательством, предательством и ложью.

Название стихотворения не случайно. Юношеская лирика Михаила Юрьевича - дневник, затрагивающий широкий спектр философских, любовных, а иногда и политических проблем. Недаром в значительной части стихотворений в качестве заголовков используются даты или инициалы, что более характерно для личных заметок и писем, чем для стихов. Здесь стоит вспомнить жанры, которые в основном использовал Лермонтов в своем раннем творчестве. Его важнейшие произведения того времени представляют собой нечто среднее между поэтической дневниковой записью, монологом и лирической исповедью.Традиционные для XVIII - начала XIX веков жанры (сатира, элегия, ода) смешиваются в творчестве Михаила Юрьевича, теряя очертания. Каждое стихотворение Лермонтова глубоко личное. Образы многих лирических героев отражают черты самого поэта. И Исповедь не исключение.

«Исповедь» Михаил Лермонтов

Я верю, обещаю верить
Хотя я сам этого не испытал,
Что может монах не быть лицемером
И жить, как обещано клятвой;
Это поцелуи и улыбки
Люди не всегда коварны,
Эти товарищи - маленькие ошибки
Они иногда прощают
Это время лечит страдания
Что мир создан для счастья,
Эта добродетель не имя
И жизнь - это больше, чем просто мечтать! ..

Но вера - это тёплое переживание, холодное
Каждое мгновение противоречит
И разум, как и прежде безрадостный,
Не достиг желаемой цели;
И сердце, полное сожалений
Сохраняет глубокий след
Мертвые - но святые видения
И тени чувств, которых больше нет;
Ничто не испугает его
И что было бы ядом для других,
Он жив, он кормит
Своим жалящим огнем.

Анализ стихотворения Лермонтова «Исповедь»

Стихотворение «Исповедь» впервые было опубликовано в журнале «Отечественные записки» после смерти Лермонтова - в 1859 году.Он датируется второй половиной 1831 года. На момент написания произведения поэту было семнадцать лет, и его жизнь складывалась не лучшим образом. Позади остались две несчастные влюбленные - Екатерине Александровне Сушковой и Наталье Федоровне Ивановой. Бабушка Лермонтова постоянно конфликтовала с отцом, не желая подарить ему внука. Их ссоры угнетали Михаила Юрьевича, но он не мог помирить родных. Семейные распри нашли отражение в автобиографической драме Menschen und Leidenschaften (1830) и ряде других произведений.1 октября 1831 года скончался Юрий Петрович Лермонтов, что вызвало у его сына депрессию. Принимая во внимание все описанные выше обстоятельства, становится понятно, почему ключевой образ раннего творчества Михаила Юрьевича - романтически разочарованный молодой человек, перенесший страдания. Несмотря на свой юный возраст, он уже успел противостоять обману и обману окружающих его людей, их безнравственности.

Моральный максимализм - жизненная позиция Лермонтова, не изменившаяся с течением времени, хотя с возрастом произошло некоторое смягчение.В ранних работах поиск совершенства в человеческой природе и вселенной представлен в форме существенной внутренней потребности. В «Исповеди» лирический герой раскрывает свои взгляды на то, какой должна быть идеальная окружающая действительность. Ему хочется верить, что иногда человек способен прощать ближним мелкие ошибки, что «время лечит от страданий», что «мир создан для счастья», что добродетель - это не просто слово, что поцелуи и улыбки людей не всегда коварно. Стихотворение как по форме, так и по содержанию четко разделено на две части.Первые двенадцать строк - идеалистические представления о жизни. Второй - как обстоят дела на самом деле, и описание душевного состояния лирического героя. Естественно, реальность оказывается далекой от мечты: «Но каждое мгновение тёплое холодное переживание противоречит вере». Мрачная действительность удручает. Герой называет свой разум мрачным, а сердце полным сожалений. Страдания становятся для него неотъемлемой частью жизни. По мере ослабления страданий он как бы теряет свою личность, выпадает из мира высших и человеческих ценностей.На примере «Исповеди» показана интересная особенность творчества Лермонтова - сочетание глубокой веры в жизнь, в людях с разочарованием от царящего вокруг обмана, часто встречающихся с несправедливостью, предательством, предательством и ложью.

Название стихотворения не случайно. Юношеская лирика Михаила Юрьевича - дневник, затрагивающий широкий спектр философских, любовных, а иногда и политических проблем. Недаром в значительной части стихотворений в качестве заголовков используются даты или инициалы, что более характерно для личных заметок и писем, чем для стихов.Здесь стоит вспомнить жанры, которые в основном использовал Лермонтов в своем раннем творчестве. Его важнейшие произведения того времени представляют собой нечто среднее между поэтической дневниковой записью, монологом и лирической исповедью. Традиционные для XVIII - начала XIX веков жанры (сатира, элегия, ода) смешиваются в творчестве Михаила Юрьевича, теряя очертания. Каждое стихотворение Лермонтова глубоко личное. Образы многих лирических героев отражают черты самого поэта. И Исповедь не исключение.

Сравнительный анализ стихов Пушкина и Лермонтова, Тютчева и Фета

Поэзия классиков русской литературы - ключ к познанию себя, к поиску правильных ответов на поставленные вопросы. Среди поэтов можно выделить тех, кто в собственном творчестве был похож друг на друга, и тех, которые были настоящими антиподами. Первые помогают лучше понять и раскрыть для себя определенные темы. Во-вторых, игра, построенная на контрастах, из-за непохожести персонажей, взглядов, настроений заставляет задавать все новые и новые вопросы.Сегодня в этой статье мы предложим сравнительный анализ стихотворений именно разных авторов: А.С. Пушкин и М.Ю. Лермонтова, а также Ф. Тютчев и А.А. Фета.

"Пророк" А.С. Пушкин

Чтобы отразить объективно существующие различия в творчестве Пушкина и Лермонтова, необходимо рассматривать направления их поэтической деятельности отдельно друг от друга. В этом могут помочь самые известные стихи обоих поэтов, посвященные одной теме, где разница проявляется наиболее ярко.

Итак, знаменитый «Пророк» Александр Сергеевич, начиная со слов «Мы тащим духовную жажду, Я волочился в глухую пустыню ...», затрагивает стихотворение и место поэта в мире людей, как и у Лермонтова. одноименное стихотворение. Однако произведение Пушкина было написано раньше - в 1826 году во время ссылки в Михайловское, а Михаил Юрьевич создал своего «Пророка» только в 1841 году.

Поэма Александра Сергеевича пронизана идеей вырождения обычного человека в человека. поэт - своеобразный рупор Божьего голоса и его воли на земле, приносящий себя в жертву во имя неутомимого просвещения и вдохновения человечества на добрые, правые дела.Метаморфозы перерождения болезненны и неприятны, но вынести их - священный долг «пророка». Владыка указывает главному герою: «Сожги сердца людей глаголом!». Вот она, главная цель поэта в мысли Пушкина.

Поэма написана в жанре оды, возвышенного и торжественного слога, чтобы возвеличить важность важной миссии, возложенной на поэта свыше. Для поэтики произведения характерны многочисленные эпитеты («духовный», «праздничный», «вещий», «трепетный»), метафоры («глагол сжечь», «содрогнуться небо»), сравнения («как труп в пустыне»). Лежу "," как в испуганном орле ").В целом в стихотворении присутствует некая аура божественности, атмосфера библейской истины, что также подчеркивается многочисленными древними славянами.

"Пророк" М.Ю. Лермонтова

В отличие от стихотворения А.С. Совершенно иное направление имеет произведение Михаила Юрьева «Пушкин», сравнительный анализ с которым будет проведен позже. Здесь поэт не пророк, а изгой, презираемый обществом. Он, как и в «Пророке» 1826 года, рожден для помощи людям, но уже не нужен им.Старики называют его самодовольным «дураком», который якобы наивно решил, что это Господь говорит устами, дети избегали. Молодая, страдающая душа поэта одинока, а судьба его трагична. Это принимает только природа, потому что об этом позаботился творец: среди дубовых лесов и полей, под мерцающим сиянием звезд может встретиться понимание поэта.

Жанр лермонтовского «Пророка» - лирическое исповедание. Написанное так же, как у Пушкина, с тетраметровым ямбом, стихотворение остается как бы недосказанным, обрывается как бы на полуслове, как Александр Сергеевич, хотя главное уже сказано.

А теперь пора непосредственно заняться сравнительным анализом «Пророка» Пушкина и Лермонтова. В чем разница между двумя работами?

Сравнительный анализ стихотворений Пушкина и Лермонтова

Как видно из приведенного выше анализа, данные стихотворений Лермонтова и Пушкина существенно различаются если не по форме, то по жанру и содержанию. Хотя лирический герой обоих произведений - отверженный и одинокий член общества, он все же сохраняет надежду Александра Сергеевича изменить ситуацию, потому что он слышит ясное указание с небес, видит ангела, который ему посланник, и укрепляется в осознании того, что его дело свято.

Сравнительный анализ пушкинского «Пророка» и Лермонтова также показывает, что лирический герой из стихотворения Лермонтова как бы продолжение того, на чем остановился Александр Сергеевич, трагичен и даже утерян. Знаки в форме послушания природе являются косвенными и не могут рассматриваться в контексте прямого божественного послания. Отсюда полная, абсолютная потеря связи с людьми, которой мы не встретим с Александром Сергеевичем: поэт Лермонтова запутался, потерял путеводную звезду и вынужден блуждать во тьме.

Таким образом, сравнительный анализ «Пророка» Пушкина и Лермонтова доказывает принципиально разные мировоззрения поэтов. Их несходные взгляды отражены буквально в любом творчестве обоих авторов. В то же время писатели очень красочно дополняют друг друга.

Творчество А.А. Feta

Для проведения еще одного сравнительного анализа следует обратиться к деятельности Афанасия Афанасьевича Фета. Новатор в поэзии, этот человек сегодня занимает особое место среди классиков русской литературы.Стихи Фета - образец самой изысканной и тонкой лирики, сочетающей в себе очарование формы и глубину содержания. Главным для Афанасия Афанасьевича было выражение самых незначительных порывов души и эмоционального состояния, в связи с чем он постоянно проигрывал форму, раскрепощая и изменяя ее по-разному, чтобы передать через нее все оттенки чувств. Характер Феты максимально очеловечен, что достигается за счет множества персонификаций: перед читателем - «рыдающие» травы, «вдовствующая лазурь», пробуждаемая «каждой веткой» леса.

Любопытно, что одно из самых известных стихотворений А.А. Фет, озаглавленный «Шепот, робкое дыхание ...», написан совершенно без использования глаголов, хотя, казалось бы, эта часть речи является ведущей в любом языке. Судя по всему, Фет решил проигнорировать или опровергнуть это утверждение и отклонил акцию. Используя только прилагательные и существительные, он создал настоящий гимн природы и любви.

Стиль и поэтика Тютчев

В отличие от Фета, стихи Тютчева - это глубоко философская лирика.В них нет присущей произведениям Афанасия Афанасьевича легкости, но есть психология, которая проявляется даже в изображении пейзажей. Излюбленные приемы поэта - антитезис (противопоставление), а также использование многочисленных глаголов и несоюзных конструкций, создающих динамизм действия и активность развития сюжета в произведении. Стихи Тютчева раскрывают не меньше, чем Фета, внимание к личности человека и мельчайшим движениям его души.

Сравнительный анализ стихов и стилей Фета и Тютчева

Если говорить о поэтах в аспекте сравнения, следует отметить, что для Тютчева больше, чем для Фета, характерно проявление трагических нот и мотивов. Вероятно, это связано с биографией писателя, имевшего опыт большой, но грустной любви к женщине по имени Елена Денисьева, связь которой считалась преступной в глазах общества и постоянно обвинялась. Стихи Денисьевского цикла, например, Silentium!, «Ой, как смертоносно мы любим... »и другие, являются наиболее трогательными в творчестве поэта, но вместе с тем не теряют отчаянного горя.

О творчестве А.А. В семье Фет был беден и не мог предложить ей ничего, кроме своих чувств.Однако вскоре девушка трагически погибла.Фет пронес память о ней по жизни и собственному творчеству, но в отличие от Тютчева эти воспоминания пробуждали в нем светлые мысли и эмоции, которые Результатом стали вдохновляющие, полные жизни стихи, такие как «Я пришел к тебе с приветом», «Майская ночь» и другие.

p>

Памятник Лермонтову в Москве: фото и описание

4 июня 1965 года солнечным летним днем ​​состоялось торжественное открытие памятника Михаилу Лермонтову Юрьевичу на его родине - в Москве. На церемонии присутствовали поэты, писатели, исследователи, студенты, школьники и просто рабочие. С трибуны звучали поздравительные речи и стихи.

Идея создания памятника Лермонтову в Москве возникла в 1941 году. Именно в год 100-летия со дня смерти поэта столичное правительство приняло постановление о строительстве мемориала.Но начало Великой Отечественной войны не дало возможности реализовать идею сразу.

Только в начале 60-х годов появилась возможность вернуться к этой идее. На лучший дизайн памятника было проведено несколько конкурсов. А в 1964 году, в год 150-летия со дня рождения поэта, был утвержден проект первого памятника Лермонтову в Москве. Начались работы по его изготовлению.

Москва в жизни М.Ю. Лермонтова

В Москве Лермонтов прожил в общей сложности не более 5 лет.Но самые важные события были связаны с этим городом в его судьбе. Здесь в октябре 1814 года он родился. Правда, через несколько месяцев, в начале 1815 года, его увезли в Тарханы, в имение бабушки его матери, где и воспитали до 13 лет.

В 1827 году Лермонтов снова поселился в Москве для получения образования. Сначала он учится в интернате при Московском Императорском университете, а затем поступает в сам университет.

Наконец, начало творческой деятельности поэта связано с Москвой.В 1830 году в журнале «Атенеум» появилась его поэма «Весна». Это была первая публикация Лермонтова. С этого времени он уверенно вошел в русскую литературу.

Первый памятник поэту

Разговоры о создании памятника Лермонтову начались в конце XIX века, примерно через 40 лет после его трагической гибели на дуэли. В Пятигорске появилась инициативная группа, которая начала продвигать эту идею, добиваясь разрешения правительства и собирая средства.

Тогда было предложено установить памятник Лермонтову в Москве.Но в 1880 году по случаю открытия здесь памятника Пушкину (работа А. Опекушина) прошли шумные торжества, и Московская городская администрация была вынуждена отказаться от нового грандиозного проекта.

Созданию памятника предшествовали многолетние подготовительные работы. В 1889 году в Пятигорске появился первый памятник Лермонтову.

Памятники Лермонтову прочие

Вслед за памятником, установленным в Пятигорске, памятники Лермонтову стали появляться и в других городах России.В 1892 г. - в Пензе (скульптор Гинцбург И.Я.), в 1896 г. - в Петербурге (Крейтан В.П.), в 1900 г. - в подмосковном Середниково (А. Голубкина). Дважды предпринимались попытки установить памятник на месте Лермонтовской дуэли в Пятигорске. Первый проект был реализован в 1901 году (А. Байков), но через 6 лет скульптура пришла в негодность, так как была сделана из гипса. Новый памятник на том же месте был установлен в 1915 г. (автор Микешин Б.М.).

Памятники М.Ю. Лермонтова установили в Тамбове, Геленджике, в музее-заповеднике Тарханы (Пензенская область), в Грозном.Так получилось, что на родине поэта, в Москве, его память была увековечена чуть ли не в последнюю очередь. Но московский памятник выделяется не только мастерством исполнения, но и пространственным решением. Он был во многом новатором, но об этом в свое время.

Выбор места для памятника Лермонтову в Москве

Быстро решился вопрос, где будет установлен памятник. Члены комиссии единогласно выбрали территорию на площади Красных ворот, которая с 1941 года носит имя поэта.Недалеко от этой площади находился дом, в котором находился М.Ю. родился Лермонтов.

Памятник Лермонтову в Москве: подготовительный этап

Осознанию памятника предшествовала многолетняя работа. Конкурсы на лучший проект проводятся с 1958 года. Авторитетное жюри из членов Союза художников СССР изучило десятки вариантов, долгое время не находя ни одного, который бы их полностью удовлетворил. Были представлены памятники Лермонтову, разнообразные по сюжету и форме; фото найти не удалось, но словесное описание сохранилось.

Некоторые скульпторы сделали ставку на динамичное фигуративное решение, выбрав необычную композицию, позу, обстановку. В них Лермонтова посадили на скалу, на коня, сидящего на земле, на уступе горы. Такие проекты были по-своему интересны, но не соответствовали тому месту, которое было определено для будущего памятника.

Другие авторы сделали акцент на передаче внутреннего состояния поэта, используя выразительные жесты, повороты головы и т. Д. Но чрезмерная экспрессия, по мнению жюри, не соответствовала образу Лермонтова.

Жюри интересовали проекты, в которых предлагалось пространственное решение памятника, анализировалось, как он впишется в окружающий ландшафт.

Коллектив авторов под руководством И.Д. Бродский на всех этапах соревнований входил в число претендентов на победу. Это их проект в 1964 году был одобрен.

Коллектив авторов

Исаак Давидович Бродский был самым зрелым членом творческой группы-победителя. Он воевал на фронтах Великой Отечественной войны, а по ее окончании поступил в Институт прикладного и декоративного искусства, где учился у известного скульптора М.Г. Манизер. Перед началом работ над памятником Лермонтову Бродский уже имел опыт строительства памятников. В 1954-1955 гг. Увековечил память А. Горького в Тесселли и Южно-Сахалинске поставили памятники революционным вождям.

В работе приняли участие два молодых архитектора - Николай Николаевич Миловидов и Григорий Ефимович Саевич. Они отвечали за пространственное решение памятника, уточняли его размеры, положение на площади, анализировали, насколько скульптура будет гармонировать с окружающими постройками.

Исследователь И. оказал неоценимую помощь творческой группе. Андроников, без его советов и подсказок памятник Лермонтову в Москве не получил бы такой портретной и психологической точности.

Выбор материала

Фигура поэта было решено изготовить из бронзы. Это один из самых традиционных материалов. Благодаря пластическим свойствам позволяет создавать очень сложные композиции, передавать мельчайшие детали.Памятники Лермонтову в России большей частью изготавливаются из этого сплава.

Декоративная решетка также выполнена из бронзы, составляя единый ансамбль с памятником. Остальные части этого ансамбля (постамент, скамейки, помост, решетчатый опорный пилон) выполнены из полированного серого гранита. Такое сочетание различных по фактуре и свойствам материалов позволило расставить смысловые акценты и добиться максимальной выразительности.

Описание памятника

Памятники Лермонтову в России разные по технике и влиянию на зрителя.Московский мемориал лаконичен и в то же время очень выразителен. Фигура поэта имеет жесткие контуры, образованные большими гладкими плоскостями, границы которых сходятся под острыми углами. Это придает напряженности позе и фигуре. Огромная внутренняя энергия кажется скрытой за внешней сдержанностью.

Живая и динамичная скульптура интерпретирует одежду. Фигура заключена в строгий военный плащ. Но порывы ветра разносят его полы и трясут воротник, открывая грудь поэта стихиям.Скованность и скованность в тисках также символически выражаются в позе сложенных за спиной рук.

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *